— Галина Юрьевна сказала… к утру.
Валерии захотелось вжаться в уголок своей приемной и исчезнуть.
— Плохо, когда секретарь не разбирается в документах, — назидательно проговорил Юлдасов. — Отличая документ первостепенной важности от второстепенной, ты облегчаешь работу в первую очередь себе. Вот что это? — он повернул рукопись лицом к Валерии.
— Я еще не вчиталась, — затравленно прошептала она.
— Это, скажу я тебе по секрету, хер знает что.
Валерия переводила взгляд с Юлдасова на документ и готова была заплакать.
— Ты собираешься набирать его здесь всю ночь?
— Не знаю…
— Ночью лучше заниматься другими вещами.
Валерия опустила глаза и перестала дышать.
— Собирайся, я подвезу тебя. Моя машина на запасном выходе, знаешь, где это?
Она помотала головой.
— Спросишь у охраны.
***
Это была большая машина для большого человека. Если бы Валерии понадобилось спрятаться от врага, она могла бы стоять за этой машиной на каблуках, не пригибаясь и широко раскинув руки. Но и тогда над головой ее оставалось бы еще достаточно безопасного пространства. Такой была эта машина снаружи. Внутри она оказалась размером с небольшую хрущевскую кухоньку, в которой в два ряда были поставлены кресла, а у самого окна зачем-то прицеплен руль. Ход автомобиля был неслышный, плавный, как будто в движение его приводили не железные механизмы, а волшебная палочка феи.
— Тебе будет трудно, но только первое время, — говорил Юлдасов, глядя перед собой. Руль в его руках казался игрушечным. — Ты способная, быстро научишься. А Галине Юрьевне завтра скажешь, что заметила в ее цифрах нестыковку и хочешь перепроверить.
— Так и сказать?
— Так и скажи.
— А она не будет на меня кричать?
— Чтобы ты знала на будущее: Галина Юрьевна никогда не кричит, а всегда только шипит.
— А если она скажет, покажи нестыковку?
— Покажи на любую цифру. Там все от фонаря.
С минуту Валерия переваривала информацию.
— Куда делся ее прежний секретарь? — насмелилась спросить она.
— Сошел с ума и застрелился. Шучу.
— Сейчас налево.
Юлдасов притормозил.
— Поехали на стриптиз?
Валерия ждала, когда он добавит 'шучу'.
— Не могу, — ответила она, так и не дождавшись.
— Почему?
— Меня дома ждут.
Юлдасов мяукнул. Валерия еще не знала, что это мяуканье ничего не означает, и поэтому переспросила:
— Что-что?
— Ничего.
Мяукал он всякий раз, когда имел неопределенное настроение, когда не знал, чего хотел, или ситуация заставала его врасплох. Это не было мяуканьем в прямом смысле слова, и 'мяу' Юлдасова нельзя было спутать с 'мяу' кошки. Это было что-то вроде 'А!', произнесенное мягко и на выдохе — не то вздох, не то всхлип, не то клич.
— А вас разве дома не ждут? — после его 'мяу' Валерия осмелела.
— Ждут.
— Почему же вы не едете?
— Спать не хочется.
— Мне тоже. Мама говорит, ложись спать, а я все в интернете сижу. Мне кажется, если я сейчас лягу, то украду у себя кусочек жизни.
— Кроме мамы тебя никто не ждет?
— Никто.
— Тогда мы можем ехать на стриптиз.
— Я не могу! — она сделала ударение на 'я'.
— Почему?
— Не хочу.
— Твое сердце занято?
Валерия поморщилась.
Юлдасов выжидательно смотрел на нее.
— Да, — ответила она сквозь зубы.
— И кто же счастливец?
— Один человек.
Машина тронулась. Несколько минут они ехали молча.
— Что представляет собой этот один человек? — спросил Юлдасов.
— Я могу не отвечать?
— Можешь, но лучше ответить.
— Что именно вас интересует?
— Возраст, род занятий, материальное положение.
— Двадцать семь. Безработный, безденежный.
— Продолжай.
— Я его никогда не видела, мы общаемся по интернету.
— Так-так.
— Всё. Больше мне сказать нечего.
— Чем он хорош?
— Он умный.
— Еще.
— Когда мне плохо, я с ним разговариваю, и у меня становится легко на душе.
— Дальше.
— Недавно он умер, но потом ожил. И теперь уже никогда не умрет.
Машина остановилась. Валерия почти влетела головой в лобовое стекло, а Юлдасов лишь слегка покачнулся.
***
— Вы извините, я наговорила вам вчера…
— Ничего-ничего, продолжай.
Она снова сидела в кабинете, где пахло дорогим мужчиной и дорогим коньяком. Юлдасов теперь не откидывался на спинку дивана, а сидел, слегка подавшись вперед по направлению к своей собеседнице. Он глотнул кофе, но в этот раз без коньяка, и перед тем, как закурить сигару, спросил разрешения у Валерии.
— Так вот, следы развития разума, — заговорила она, — Следы всегда остаются. Как разум шел, следы застыли — собаки, кошки, прочие птички. В том числе и человек. Ничто никуда не уходит. Поэтому все останется: и театр, и литература, и музыка, и живопись. Но важно понимать — мы на гребне волны, которая скоро перельется и станет другой волной, или мы остались? Есть горькое подозрение, что остались.
— У кого подозрение, у тебя? — спросил Юлдасов.
— Ну как бы…
— У одного человека?
