— Вообще-то, у меня и свои неплохие, — от ее вранья Наденька расцвела. Она стянула с головы парик, обнажая сальные, собранные в пучок волосы. Широкие сероватые просветы кожи между прядями казались омертвелыми. — А парик — это чтобы шапку не носить.
Закипел чайник. Валерия заварила себе чай и подсела к столу. Инга сидела молчаливая, грустно поглядывая то в свой бокал, то на подругу.
Наденьке бросилось в глаза, что апельсиновых долек на блюдце уже не осталось. Все они были съедены Валерией. Тогда Наденька сняла со спинки стула свою сумку и достала из нее еще два апельсина.
— На, подрежь, — кивнула она Валерии, — только помой.
Инга значительно посмотрела на дочь. Хоть Валерия уже и вышла из детского возраста, Инге всегда становилось неловко, когда она забывала сказать 'спасибо'.
Валерия помыла апельсины. Они были с толстой лоснящейся шкуркой в мелкую пупырышку, символизирующей так ненавидимый всеми женщинами целлюлит. Но разрезанные на дольки и выложенные на блюдце, апельсины уже потеряли свой грустный намек.
— Ну и как там, в Египте, — продолжала расспрашивать Валерия, — что едят, что пьют, как развлекаются?
— Развлекаются хорошо, — Наденька сделала длинную паузу. — Кушали мы тоже хорошо. Там дают такие браслеты на руку, и можешь в ресторане брать все что хочешь, и выпивку тоже. А у кого браслета нет, тому нельзя. Браслет — это значит все включено. Значит, по дорогим путевкам приехали. А кто без него, тот по дешевке.
— Надо же, какие тонкости.
Наденька бросила быстрый взгляд на убывающие апельсиновые дольки.
Валерия хотела что-то сказать, но тут постучали в дверь. Инга с Наденькой переглянулись — они не любили, когда кто-то непрошеный расстраивал их компанию. Стук повторился, и Инга пошла открывать.
— Это я, — донеслось из прихожей, и голос показался Валерии знакомым. Голос был таков, будто его хозяйка поперхнулась однажды куском черствого хлеба, и кусок этот остался в ее горле навсегда. — Инга, моя хог'ошая, — продолжал голос, — ты поможешь мне?
Еще не успев оценить любезную картавость, Валерия уловила запах — тот, особенный.
— Зинаида Петровна, вы?.. — слышно было, как мать, бормоча, подыскивает слова.
— Я, моя миг'ая, вот пг'ишла с тобой попг'ощаться да вещи собг'ать, котог'ые от того негодяя остались, пг'ости его бог. Должна же я чем-то компенсиг'овать. Там два ящика с книгами, компьютег' и паг'а узелков с вещами. Я вот о чем, моя милая, пг'ошу тебя: помоги мне. Постог'ожи кваг'тиг'у, пока я снесу все это вниз Аг'каше. Здесь у вас ничего оставить без пг'исмотг'а нельзя, всё выг'одки повог'уют.
— Какому Аркаше? — вышла из ступора Инга.
Зависла пауза, а потом кокетливое:
— Да ты не знаешь… я замуж вышла. Он такой человек! Я вас познакомлю. Только ты не заигг'ывай с ним, он у меня такой шалун!
Наденька на кухне прильнула к окну и с удивлением, нет — с возмущением — обнаружила у подъезда уже не новый, но довольно солидный джип. Состроив Валерии гримаску, она кивнула, приглашая и ее посмотреть.
Инга прошла на кухню, за ней последовала и Зинаида Петровна. Зинаидой Петровной, каковой ее знала Валерия, эту даму можно было назвать с большой натяжкой: спеленутая утягивающим бельем, с ярко-розовыми ногтями и ярко-белым париком, — перед ней стояла СТРАШНАЯ красавица в прямом смысле этого слова. Куда подевалась семидесятилетняя старуха с седыми космами, которая беспрестанно жаловалась на жизнь и стонала о своих болячках? Теперь над фигурным изгибом талии возвышалась поднятая корсетом грудь, парик вздыбился на голове блондинистыми волнами, а ягодицы — еще вчера две бесформенные разлепёхи — усилиями портных и галантерейщиков были приподняты и закреплены на соответствующей для них высоте.
Наденька ахнула. Она ахнула про себя, так что на лице ее отобразилось лишь: 'О-о-о!'
Валерия поморщилась и сказала:
— Здравствуйте.
— Здг'авствуй, моё дитя, — из-под накрашенных губ сверкнула белоснежная улыбка. — Что, не узнаешь тётю Зину?
В детстве Валерия называла Зинаиду Петровну 'бабой Зиной', и это внезапное превращение в 'тётю' удивило ее.
— Вы ослепительны! — ответила вместо нее Наденька. — Боже, какое боди! Потрясающе на вас сидит. Дорогое?
— Ой, не спг'ашивайте, Надинька. Такие деньги, такие деньги… Кг'асота тг'ебует жег'тв.
— Вы присаживайтесь, — Инга пододвинула Зинаиде Петровне стул.
— Спасибо, моя милая.
— Чаю?
— Нет, моя хог'ошая, я только так, на минутку. Попг'ощаюсь с этим домом и поеду.
— Что же вы, совсем уезжаете?
— Совсем.
— Далеко?
— У мужа дом в Кг'ыму. Сюда я уже не вег'нусь, — Зинаида Петровна посмотрела на Ингу прощально-сочувственным взглядом. — Как вы здесь, бедные, останетесь, на этой помойке, — она покачала головой.
'Почему я так ненавижу Зинаиду Петровну? — подумала вдруг Валерия, — Ведь ничего плохого лично мне она не сделала'.
Но глаза ее были как чирьи — несмотря на то что Зинаида Петровна никому и никогда ничего плохого не сделала. Белки — выпуклые мутные студни, хранили в себе по ложке гноя, а зрачки — две назревшие черные головки — угрожали брызнуть во внешний мир отравой и зловонием.
