— Да. Пищеварительная система, — продолжала она, — это не что иное, как освоенный человеком в процессе эволюции огромный червь. Освоенный и поставленный на службу себе. Червь думает, что жрет, а на самом деле питает всё тело. Важно освоить паразита, не дать ему захватить власть. А эта страшная полость с зубами внутри нашей головы — вы думаете, она наша? Нет, это его. Снаружи всё оформлено культурненько — ну, губы там, улыбочка, а на самом деле — червь. Заметили, какие бывают у людей губы? Как присоски — это этап развития разума. Присосаться, и всё. А у некоторых похожи на лепестки роз — вот и делайте выводы об его этапе развития.
Юлдасов приподнял задумчиво бровь.
— Вы человека как на работу берете? На рот его смотрите?
Он продолжал что-то обдумывать.
— Бывают еще губы, как жопа, — не дождавшись от него ответа, заговорила Валерия. — Ничего, что я так нецензурно?
Юлдасов кивнул.
— В форме ануса то есть. Тоже… предназначение их понятно. Я, бывает, не слушаю человека, а просто смотрю на его рот. А еще нужно смотреть на уши. Уши — первая форма жизни на земле. Чем красивей ухо — без узелков всяких, правильно слепленное — тем человек возвышенней.
— А нос?
— Нос должен быть прямым. Кривой нос — любит мертвечину.
Юлдасов встал. Налил себе воды, сделал несколько крупных глотков. Походил немного по кабинету, делая правильные круги от рабочего стола к дивану, через кресло и обратно. Снова сел и кивнул Валерии, чтобы она продолжала.
— Человечество — еще не человек. Червяк у нас сам по себе живет, один за всех питается. Мы его еще не освоили. Все органы — народы то есть — болтаются сами по себе. У каждого, вроде, своя функция есть, а на одно работать не могут.
— А что оно такое — одно?
— Мозг, — Валерия помолчала. — Мозг, который знает высшую цель.
— Херня, — задумчиво проговорил Юлдасов. — Глобалистская пропаганда.
— Глобалисты хотят смешать клетки печени с клетками почек, потом добавить туда нервной ткани, и посмотреть, что за кисель получится.
— Значит, мы сейчас как кисель в стакане?
— Нет, думаю, что всё-таки как зародыш в пробирке. Знаете, есть такая стадия у зародыша, когда органы уже есть, но это еще не единое существо.
— И головы нет?
— Голова, может быть, и есть, но головой этой наш зародыш пока только ест.
— А глаза?
— С глазами проблема. Паразит, он старается к голове поближе, вы заметили? Он свою пасть с зубами в голову поместил, чтобы ничего не пропустить. Сейчас он собой все высшие функции старается заменить, в том числе и глаза. Глаза — это способность к творчеству. Глаза не только видят свет, но и излучают его. Паразиту, поскольку он свет родить не может, приходится его имитировать. Поэтому у нас вроде есть искусство, но на самом деле его нет. Ну вот, как смогла, так и объяснила.
После того, как за Валерией закрылась дверь, Юдасов подошел к зеркалу и долго рассматривал свое отражение.
8. Любовь
— Я, вообще-то, не очень фотогигиеничная, — Наденька сидела на кухне у Инги и показывала ей свежеотпечатанные фотографии. — Но вот здесь, кажется, ничего, да?
Инга одобрительно улыбалась. На фотографии была изображена женщина лет сорока на лежаке под пальмами, потом эта же самая женщина демонстрировала свой профиль на фоне египетских пирамид, и она же смеялась, сидя в низком кресле в каком-то отеле. Ноги ее в черных колготках были расставлены, как у порнозвезды, а руки кокетливо прикрывали интимную часть тела. Образ довершала коротенькая юбочка в виде балетной пачки и роскошный, украшенный пластмассовыми стразами лифчик. Роскошным он был не только по своему внешнему виду, но и по содержимому.
На кухню зашла Валерия и тоже посмотрела на фотографию.
— Это так в Египте одеваются? — спросила она.
С трудом оторвавшись от своего чарующего изображения, Наденька подняла на нее взгляд. Лицо ее сделалось обиженным и немножко злым.
— Ты что, без мужа ездила?
Наденька таинственно переглянулась с Ингой.
— Без, — ответила она нехотя.
На столе, покрытом клеенкой с подсолнухами, стоял высокий пивной бокал и бутылка пива. Инга пила из бокала, а Наденька прямо из бутылки — так ей казалось вкуснее. Здесь же была выложена горка копченой кильки и на блюдечке порезанный дольками апельсин. Валерия взяла дольку и съела.
— У самого рыльце в пушку, — объяснила, глотнув пива, Наденька. — Будешь? — она сделала жест бутылкой в ее сторону.
— Нет, спасибо, — Валерия включила электрический чайник.
Как будто вспомнив что-то, Наденька вдруг выпрямилась, многозначительно повернула голову и скосила на Валерию глаза.
— Ничего не замечаешь? — спросила она.
— А, — Валерия натянуто улыбнулась, — парик? Тебе идет.
На голове Наденьки тяжелой копной громоздились чужие волосы красновато-синеватого цвета именуемого в народе 'баклажанный', и такая же челка спускалась до глаз, оставляя пространство для зрения чуть большее, чем бывает у самой заросшей бездомной болонки.
— А что, сразу не заметно было? — Наденька чуть-чуть обиделась.
— Заметно. Просто я думала, это твои натуральные, — Валерия подавила в себе неловкость от такого наглого вранья.
