Краситься Инга не стала, потому что макияж ее со вчерашнего дня был еще не снят. Она только смочила ватный диск тоником, протерла нижние веки — со сна на них прилипла осыпавшаяся тушь — и слегка помассировала их, чтобы прогнать отеки; быстро сбегала в магазин, нервно закурила и принялась фаршировать перец. Она достала из холодильника замороженные стручки и кое-как затолкала в них фарш.
К этому времени проснулась Валерия, у нее был сегодня выходной. Она прошла на кухню, хмуро посмотрела на всклокоченную мать, выпила чашку кофе и спросила:
— Что это у нас за торжество?
В их доме приготовление еды не начиналось обычно с самого утра, а, бывало, что и совсем не начиналось.
— Ну как же, — откликнулась Инга преувеличенно живо, — как же не торжество? Ведь ты на работу устроилась. Надо обмыть.
— Обмыть? — Валерия присмотрелась к матери.
— А что? Все люди обмывают. Чтоб везло. Чтоб всё ладилось.
Валерия пожала плечами и пошла чистить зубы.
Когда она вернулась, стол был уже накрыт: две тарелки с дымящимся перцем стояли друг против друга, между ними было блюдечко с нарезанным лимоном и розетка с горкой синеньких по-грузински. В последнюю очередь, как бы стыдясь, Инга достала из шкафчика и расставила на столе две рюмки.
Валерия села, оглядывая эту сервировку. Инга села тоже. Она неловко посмотрела в глаза дочери, скользнула взглядом по накрытому столу, потом приподнялась со стула и достала из того же шкафчика маленькую бутылочку водки.
— Будешь? — спросила она у дочери.
— Ты что, ма?..
— Ну а я выпью.
Инга налила себе водки, глаза ее оживились, лицо заиграло, и она снова взглянула на дочь. Валерии показалось, что прямого взгляда мать избегает, а смотрит вскользь, как будто мимо.
— За тебя, доченька.
Инга выдохнула, запрокинула голову, подражая бывалым пьяницам, и влила в себя стопку. На глазах ее выступила влага. Валерия молча оглядывала мать и не спешила притрагиваться к еде.
Инга принялась за перец.
— Почему ты не кушаешь?
С утра в голосе матери слышалась скрытая нервозность, а после выпитого ее голос стал елейным и всепрощающим. Не обращая внимания на вопрос, Валерия продолжала ее наблюдать.
— Это так ты свою жизнь начинаешь? — спросила она, окончив наблюдения и взявшись за вилку.
— Какую свою жизнь?
— Свою жизнь, в которой ты будешь жить, как сама решишь.
— А! — Инге стало от чего-то неприятно, и она углубилась в тарелку. — Ты кушай.
Валерия ковырнула перец.
— Ты же знаешь, что я такое не ем, — сказала она недовольно.
— А ты поешь. Попробуй, он вкусный.
Валерия поддела на вилку кусочек фарша. Он был сварен, и только. Ни соли, ни перца, ни каких-либо других приправ в нем не чувствовалось. Кроме того, подлива, которая растеклась лужицей по тарелке, была неприятного беловато-желтого цвета.
— Ты что, томат в подливу не добавляла?
— А зачем? Они и так вкусные. Ты просто не распробовала.
— А соль и перец?
— Доюавляла, доченька, добавляла. Всё добавила, как обычно, — взгляд Инги был отсутствующим, но мышцы лица изображали внимание и участие в разговоре.
Валерия прожевала кусочек фарша, который на вкус был как трава.
— Не пойму, фарш магазинный, что ли?
— Нет, сама готовила. Все сама.
— Резиновый какой-то, — Валерия отложила вилку.
— Ну, слава тебе господи! А то я думала, что-то ты сильно добрая сегодня. Прям на себя не похожа.
Валерия пропустила язвительное замечание мимо ушей.
— А почему водка? — спросила она, наконец, то, что хотела спросить.
— Что водка?
— Я говорю, почему водка? Ты раньше ее не пила.
— Ну дак… водка, да. А что? Ну водка и водка.
— В одиннадцать часов утра?
— В одиннадцать часов дня.
— Большая разница!
— Большая.
Валерия встала из-за стола.
— Спасибо, — сказала она. — Всё было очень вкусно.
— Ну и пожалуйста.
— Только если это всё готовилось для меня, мама, ты могла бы приготовить то, что ем я.
— Ну извините, — Инга говорила опьянело и с вызовом. — В следующий раз учту.
— Следующего раза, я надеюсь, не будет.
Валерия скрестила руки на груди и стала у двери, наблюдая за матерью.
— Ах господи! — Инга поймала ее взгляд. — Матери выпить нельзя. Смотрит, как на врага народа. Иди… иди туда. Иди, займись чем-нибудь.
Наскоро доев свой перец, она встала и, пошатнувшись, начала убирать посуду со стола. Когда мать отвернулась к мойке, Валерия тихонько взяла недопитую бутылку и унесла к себе в комнату.
Через несколько минут в дверях ее спальни появилась Инга.
— Где чекушка? — спросила она.
Теперь мать смотрела на Валерию не вскользь и не виновато, а прямо и зло.
— Я убрала ее, — Валерия старалась избегать этого взгляда.
— Куда?
— Куда надо.
Инга метнулась к шифоньеру, рывком открыла дверцу и стала перерывать содержимое полочек. Валерия смотрела сзади на ее изогнутую, как у ощетинившейся кошки, спину. Не найдя бутылки, Инга повернулась к дочери.
— Где она?
— Мам, ты что… — Валерия осеклась. Она смотрела на мать и не узнавала ее лица. Бывало, мать и раньше сердилась, но у нее не было этих черных, расширенных на всю радужку зрачков, а в них такой же черной, нечеловеческой одержимости.
— Отдай, — Инга наступала на нее.
Валерия подалась назад.
— Это Надька тебя приучила?
