— Он же у меня и в школе, считай, не учился, — продолжала Наденька, — все из-за этого, из-за нервов. Все понимает, только разговаривает мало и буйный очень. С детьми не умеет играть по-человечески, сразу в драку. И помогать не хочет. Ничего не заставишь сделать, хоть упрашивай, хоть кричи. Лежит целыми днями на боку, музыку слушает. Шестнадцать лет уже — а дубинушка-дубинушкой.
Валерия исподволь поглядывала на дубинушку. Из сосредоточенного лицо у юноши сделалось напряженным. Он несколько раз исподлобья взглянул на мать. Глаза его были серые, но такие глубокие, что казались черными. А может, это ресницы, которые были у него необыкновенно густы, производили такой эффект.
— Отец ему спуску не дает. Всё заставляет делать, посмей только пикни у него. Да где тот отец… А нам и вместе хорошо, правда, Глебушка?
Глеб ничего не ответил. Он продолжал смотреть в свою тарелку и поедать третью по счету отбивную.
— Говорить он не любит. Я ему ноутбук купила, так он его за два дня освоил. Сам до всего дошел, никто ему не объяснял, не подсказывал. Отец хотел было показать, что да как, так он отказался. Сам, говорит, по книге пойму. И что ж ты думаешь? Понял. Все может — и игры, и музыку, и кино смотреть, друзей ведь у него нет. Сидит сиднем дома. Господи, что-то с ним будет, когда в жизнь выйдет? — она оглядела сына взглядом любви и тревоги, и волей-неволей Валерия тоже оглядела его.
Глеб сидел на своем стульчике, не подымая глаз. Валерии стало неловко, и она отвернулась.
— Иногда, говорю, хоть в комнате своей убери, помоги матери, не все мне одной надрываться. И на рынке, и дома, и есть ему приготовь. Так он назло возьмет бумажки разбросает по всей квартире и снова уляжется. Ох, Глебушка…
Не успела Наденька договорить эту фразу, как Глебушка поднялся, сдернул со стола скатерть, и всё: тарелки, соусник, приготовленные для чая чашки и маленькая ваза, — сделав воздушный пируэт, осыпалось вниз. Осколки керамики вперемешку с мелкой вермишелью украсили пол. Это сопровождалось полным молчанием со стороны Глеба и взвизгиванием Наденьки:
— Ой! Ойойойойой! — она вскочила и выставила впереди себя руки, будто боясь нападения.
Но Глеб и не думал приступать к матери или хотя бы смотреть на нее. С теми же упершимися в землю глазами он отправился в свою комнату.
15. Борьба
С самого первого дня в школе Глеб стоял особняком. Его посадили за парту с каким-то мальчиком, имя которого он не запомнил. Мальчик был кучерявый и смугленький. Позже, когда все клички в классе обозначились, Глеб узнал, что мальчика прозвали Мурка — сокращенное от Муратов. Называть своего соседа по парте Муркой он стеснялся — очень уж эта кличка казалась ему несерьезной — а по имени его никто в классе не называл. Так и не подружился Глеб с Муркой. Да Глеб и не чувствовал никакой потребности в дружбе. На уроках он слушал учительницу, а на переменках любил наблюдать за играми одноклассников. Игры бывали все больше подвижные, иногда обидные, с насмехательством.
Глеб был выше всех в классе почти на голову. Широкий в кости, с медлительными движениями и неподвижным взглядом глубоких глаз, он не вызывал у сверстников особой симпатии. Из-за крепкого сложения его никто не задирал и даже не приближался к нему. Так все дети знали, что есть у них в классе мальчик — Глеб, но никто не знал, что это за мальчик. Редко кто слышал от него какое-нибудь слово, кроме ответов на вопросы учительницы. Глеб понимал, что в школу он пришел учиться, а не баловаться, и к общим забавам не стремился.
То ли исчерпав запас подвижных игр, то ли потому, что все мальчики между собой уже перезнакомились, и только один Глеб оставался для них чужаком, но однажды произошло в его школьной жизни событие. Когда он сидел на переменке, подперев щеку рукой, ему в спину вдруг полетело:
— Боров!
Слово это так понравилось мальчикам и так развеселило их, что они наперебой закричали:
— Боров! Боров! — и принялись скакать вокруг его парты.
Глеб растерялся. В первый раз обращались лично к нему, но с таким обидным прозвищем. 'Боров' представлялся ему существом средним между коровой и медведем. Если сравнение с медведем он еще как-то допускал, то корова была для него оскорбительна.
Глеб весь подобрался, посмотрел на своих товарищей исподлобья, но не нашелся, что ответить. Дома он долго думал, чем же заслужил такое название, но так ничего и не придумал. На следующий день одноклассники встретили его этой кличкой с самого порога и отстали только тогда, когда закончились уроки. Как только Глеб вставал из-за парты, чтобы ответить своим обидчикам, мальчики бросались в рассыпную. Это было вдвойне обидно. Глеб попробовал погнаться за одним из них, но кто-то ловко подставил ему подножку, и он упал. Тут еще звонче раздалось над его головой:
— Боров! Боров!
Глеб скрепился и не заплакал.
***
