Она заметила, что Наденька теперь по-другому красится: вокруг глаз наведен угольно-черный ободок, губы же покрыты белой помадой, которой впору гримировать мертвецов для фильма ужасов.
Валерия переступила с ноги на ногу, пытаясь прогнать смущение. Наденька обернулась к парню, который снял свитер и собирался уходить, и проговорила:
— Ну что же вы? Не понравилось?
Парень пробормотал что-то вроде:
— Я потом… в следующий раз… — и, наскоро застегнувшись, бочком вышел из палатки.
Наденька обиженно собрала разбросанные после примерки вещи.
— Как тебя в торговлю занесло? — спросила Валерия, когда они шли к остановке.
— Занесло. Я, между прочим, знаешь, сколько здесь зарабатываю?
— Сколько?
— Столько, что могу содержать себя и ребенка. И на мужнины подачки не заглядывать.
— Да, это важно. А сама работа нравится?
— Лучше, чем с цифрами матюкаться.
Наденька вопросительно поглядывала на Валерию, но вопроса — зачем она здесь — задать не решалась. Ей не совсем чужды были некоторые правила этикета, которые в ее исполнении превращались в неприятную манерность. Валерия пробовала несколько раз заговорить о матери, но речь ее была столь бледной и бессвязной, что только вводила Наденьку в заблуждение и вызывала новые вопросительные взгляды.
На трамвайной остановке Валерия совсем уже было отчаялась завести разговор, но Наденька вдруг предложила:
— А поехали ко мне?
— Поехали, — быстро согласилась Валерия, видя, как приближается трамвай.
***
Первыми словами, встретившими ее в Наденькином доме, были слова известной когда-то песни, известного когда-то рок-певца:
Снова за окнами белый день,
День вызывает меня на бой,
Я чувствую, закрывая глаза -
Весь мир идет на меня войной.
— Это Глебка, — поясняюще сказала Наденька на ее вопросительный взгляд. — Проходи.
Квартира была с высокими потолками, сталинка.
— Он сейчас со мной, — говорила Наденька по пути в кухню. — Отец ему спуску не дает, так он решил с матери крови попить. Горе моё, — крикнула она куда-то в глубину квартиры, — Ты сегодня кушал?
Перекрывая голос рок-певца, из комнаты донесся не менее роковый бас:
— Нет.
Это 'нет' могло принадлежать с равным успехом оперному певцу и громиле из подворотни. Прозвучало оно неясно, похожее не на слово, а на протяжный вой, но Наденька расслышала.
— Не кушал, говорит, — подмигнула она Валерии и шкаф с продуктами, — А пачки макарон нету! Ничего, сейчас отбивнушек сделаю, вермишели отварю, поедим. Ты голодная?
— Нет, я только из дому.
— А! Ты ж у нас мяса не ешь.
— Нет, я правда не голодна.
— Сделай потише!!! — резко провизжала Наденька в сторону.
Просьба матери была услышана. Звук стал тише, но четче, и Валерия разобрала слова:
Хочешь ли ты изменить этот мир?
Можешь ли всё принять как есть?
Встать и выйти из ряда вон?
Сесть на электрический стул или трон?
Помыв руки и наскоро переодевшись, Наденька принялась за отбивнушки. Она взяла в руки маленький никелированный топорик, с тыльной стороны которого находился специальный пятачок. Пятачок был усеян мелкими четырехгранными зубьями. Этими зубьями и орудовала Наденька, приводя кусочки живой когда-то плоти в удобоваримое для человека состояние. Она била мелко, быстро, и вот — Валерия оглянуться не успела — как на тарелке уже высилась горка шницелей, и каждый из них был в палец толщиной.
Ради гостьи ужинали не в кухне за маленьким неудобным столом, — хлебником — а в зале, за круглым журнальным столиком. То и другое было одинаково неудобно, но в зале казалось приличней.
Музыка, наконец, стихла, и на материн зов из спальни явился юноша. Это был огромный увалень, по своим поперечным размерам напоминающий шкаф. Лицо его было еще детское, с нежной атласной кожей, но необыкновенная мясистость этого лица и колючий взгляд внушали чувство опасения. Деликатно, будто боясь что-то опрокинуть и растоптать, юноша присел на низенький стульчик, в то время как Наденька и Валерия расположились в креслах.
— Поздоровайся, — сказала ему Наденька.
Мальчик дернул головой сверху вниз и сказал: 'Дрсссьте'. Валерии показалось, что при этом он быстро и проницательно посмотрел на нее, но может, это только показалось.
— Вот, — Наденька вздохнула, — мое чудо.
Валерия постаралась улыбнуться в ответ.
Чудо взяло в руки вилку и нож и начало осторожно разделывать шницель. Из-за усердия, которое показалось на его лбу, и из-за напряжения в кистях рук, Валерия поняла, что этот парень привык пользоваться одной вилкой — в лучшем случае.
— Он же нервнобольной у меня, — без всякого перехода начала Наденька. — Как родился, не в порядке был, одна ножка короче другой. Думали, так и останется. И не только ножка, а половинка животика, и одна щечка больше была. Но потом прошло, — она остановила на сыне долгий любящий взгляд. Глеб смотрел в свою тарелку.
Наденька быстро поедала вермишель и шницель — видно было, что она голодна. Валерия клевала одну вермишель. Ей хотелось заговорить о своем, но при постороннем было неудобно. Прорезалась досада на этого Глеба — долго он собирается здесь сидеть?
