– Прошлой ночью я никак не мог уснуть. Вы спустились на причал, разговаривали, смеялись. Но в моей голове звучали другие голоса. Мной владело неотвязное ощущение, что еще чуть-чуть и я разгадаю головоломку. Только если мне удастся это сделать, я обрету покой. Разгадка была у меня перед самым носом. Я это чувствовал, но никак не мог собрать воедино кусочки пазла. Они были разбросаны вокруг меня. Второй и третий я мог соединить. И все равно полной картины не видел. Все время чего-то не хватало.
– Чего же?
Фикрет шевельнулся в своем плетеном кресле, повернулся ко мне. Глаза у него здорово покраснели.
– Тебе в самом деле интересно?
Если воспримешь мои слова всерьез и не будешь подшучивать надо мной, тогда расскажу – вот что он имел в виду. А рассказать ему очень хотелось, просто душа горела. Потому он и Бурака всё никак не мог отпустить. Но Бурак уехал. Еще один удар стилета. Глубокий вдох. Глоток коньяка. Мягкий, теплый. Лекарство от любого горя.
– Конечно.
Рассказывай, Фикрет. Отвлеки меня от моих собственных мыслей, чтобы этот нож перестал кромсать мое сердце. Давай, переключи мое внимание на свои черноморские истории, на семейные наши тайны, о которых мы поклялись не говорить, хотя даже не знаем, в чем они заключаются. Поведай о том, что творилось давным-давно за закрытыми дверями.
Фикрет достал из кармана кулек с леблеби, положил горстку в рот и откинулся на спинку кресла.
– Вот смотри… Вчера утром, за завтраком, когда Бурак спросил у бабушки что-то о ее детстве, они с Садыком поспорили. Ты обратила на это внимание?
– Они?
– Бабушка и Садык. Они говорили о каком-то священнике, которого видели неподалеку от того места, где жили. И еще об иконе. Точнее, бабушка пыталась говорить, а Садык-уста ее перебивал. Вспомнила? Вот тогда-то мне вдруг и пришло на ум давнишнее интервью, которое Садык дал Бураку.
– Садык-уста вырезал это интервью из газеты и повесил у себя над изголовьем. Я помню.
– Да, я тоже помнил. Поэтому после завтрака пошел в его комнату.
– Но ведь эта вырезка так много для него значит! Надеюсь, ты не снял ее со стены и не сунул в карман?
Фикрет отрицательно помотал головой, протягивая мне кулек с леблеби.
– Она уже не висела на стене. Но найти оказалось нетрудно.
– Фикрет!
– Да что ты так переживаешь, вот она, – Фикрет нагнулся к своему рюкзаку, открыл внешнее отделение и достал пожелтевший от времени кусок газетной бумаги. – Завтра, когда Садык пойдет на рынок, положу на место. Он же не каждый день выдвигает ящик и перечитывает свое интервью. Оно там семнадцать лет лежит, так что Садык, думаю, не заметил, что оно на денек исчезло.
Логично. Я положила в рот леблеби. Потом глотнула коньяка. Вечер сменился ночью, можно было напиться без угрызений совести. Я чувствовала в себе ночную храбрость. По ночам люди чего только не делают, а потом, днем, сами себе удивляются. Налейте нам еще, будьте добры. Мерси.
– Я был прав. Я все правильно помнил. Садык тогда кое-что сказал Бураку. Вот, смотри. Читай сама: дом родителей Ширин Сака был в Мачке. Вот он, недостающий фрагмент. Священник, икона, дом в Мачке… Я смотрел в окно и размышлял обо всем этом. Сон все не шел, я включил компьютер и погуглил эти слова. И как ты думаешь, что выскочило?
Нам принесли еще коньяк и ракы. Горького шоколада, конечно, не было. Другого тоже. Ладно. Небо наполнилось звездами, в темном море ярко сияли огни пароходов.
– И что же?
– Сумела!
На мгновение мне показалось, что он сказал «Сюхейла». Избирательное восприятие. Все пути ведут к тебе, мама. Фикрет, должно быть, заметил удивление на моем лице и пояснил:
– Монастырь Сумела.
– А, понятно. Сумела, значит?
Фикрет внимательно посмотрел на меня, желая убедиться, что я готова внимательно выслушать то, что он скажет дальше. Я раскрыла глаза пошире, чтобы он увидел, как мне интересно. Получилось, должно быть, убедительно, потому что брат вдруг заговорил громче.
– И вот что я теперь расскажу, Нур. Во время Войны за независимость, когда понтийских греков терроризировали головорезы Хромого Османа[97], монахи Сумелы зарыли у себя в монастыре очень почитаемую христианами икону Богоматери – чтобы ее не отобрали, не сожгли. Затем один из уцелевших монахов добрался до Греции и сообщил, где спрятана икона. Тем временем на берегах Черного моря турки разоряли греческие деревни, не оставляя от церквей камня на камне. Пострадала и прекрасная Сумела, но с иконой Девы Марии, укрытой под землей, ничего не случилось. Через несколько лет, когда греческое население было полностью изгнано с черноморских земель, чтобы даже памяти о нем не осталось, из Греции приехал один монах, выкопал икону и отвез ее в Салоники. А наши Садык и Ширин, тогда маленькие дети, стали свидетелями этого события.
С неба упала звезда. Очень большая. Если бы она не растворилась в темном небе где-то за Хейбели, я могла бы принять ее за самолет.
– Потрясающе! – пробормотала я.