Усаживаясь за стол, Ширин Сака едва заметно кивнула мне в знак приветствия. Садык повязал ей льняную салфетку. Одета она была в темно-синюю шелковую блузку и легкие свободные брюки. Мне пришло в голову, что я не видел Ширин-ханым почти двадцать лет. Изменилась ли она? Конечно. Во-первых, усохла. Взор затуманился. Чаще стала забываться. И все же она была бодра, разговорчива. Смеялась. Пила кофе, намазывала масло на хлеб. Заметив, что я достал и положил между нами диктофон, начала рассказывать – да так, что не остановишь. Моих вопросов она не слышала. Говорила о том, что приходило ей в голову, – прямо-таки поток сознания. Для меня это даже лучше. Так она и вопросы Фикрета не услышит.
Принесли мой тост. Я надел наушники и включил воспроизведение записи. Среди позвякивания ложечек о чайные стаканы послышался тонкий голосок Ширин-ханым.
«Я быстро повзрослела и оформилась, выглядела старше своих лет. Мама решила отправить меня к дяде Невзату. Он был директором фабрики. Говорю “дядя”, но на самом деле он был нашим дальним родственником с материнской стороны. Знал арабский, персидский, урумский[38]. Помнишь, Садык? Куда Садык запропастился? Мы оба еще были совсем маленькие. Посадили нас на пароход. Капитаном был знакомый отца. Но что толку? Чтоб мне провалиться, если мы хоть раз его вблизи увидели. Было ли мне страшно? Нет, нисколько. Тошнило только во время качки, это да. Садык бегал на палубу и свешивался за перила. А я не ела ничего, кроме сухарей, и потому удерживалась. Помнишь, Садык?»
Так часто бывает: пожилые люди открывают шлюз своей памяти и сквозь него устремляется поток рассказов о былом. Вот и воспоминания Ширин Сака текли, словно полноводная река по своему руслу. Главное – удержать этот шлюз открытым. Чем меньше перебиваешь рассказчика, тем свободнее поток воспоминаний. На этом этапе нельзя обращать его внимание на противоречия и несостыковки, потому что мысль о том, что на самом деле все могло быть не так, как отложилось в памяти, действует на пожилого человека словно автоматический тормоз. Знаю по своему опыту. Если рассказчик растеряется, поток воспоминаний прервется, дверца захлопнется. Поэтому я очень боялся, что Фикрет начнет перебивать Ширин-ханым, пытаясь перевести разговор на интересующую его тему, то есть на ее отца.
Но Ширин-ханым разошлась так, что не остановишь.
«Свою мать я больше не видела. Она якобы отправила меня в Ускюдар учиться, но это неправда. После кончины отца… Много было претендентов. Молодая красивая вдова. Погоди, Садык, не уноси мой чай. Я еще не допила. Не видишь, что ли? Оставь, сделай милость. Положи ложечку сахара. Достаточно. Мать не хотела вводить меня в дом своего нового мужа. Понятное дело! Как быть? В это время у нашего дальнего родственника – того, что я назвала дядей, – родился ребенок. Он и предложил: пусть приедет, будет помогать моей жене. На уме у него, конечно, было другое: он меня для себя хотел, но супруга его была строгая, не забалуешь. Так что остался дядя Невзат ни с чем. Где Садык-то? Его мать, наша Мерьем-калфа[39], когда собирали мой дорожный сундук, припала к маминым ногам: пусть, мол, Садыка отправят в Стамбул вместе с Ширин, чтобы он там в школе вы учился. Дядя Невзат – директор обувной фабрики. Садык потом тоже сможет там работать. Пожалуйста, госпожа, сделайте доброе дело, тут ведь пропадет мальчишка. А там он и за Ширин присмотрит. Выучится, человеком станет. С ножом к горлу пристала. Да куда ж запропастился этот Садык? Нур, дай мне колокольчик. Или сама позвони. Пусть Садык придет!»
Я остановил проигрывание записи, чтобы сделать пометки в блокноте. Дядя Невзат – интересный персонаж. Садык-уста тоже упоминал о нем в нашем давнишнем интервью, но с превеликим почтением. А если верить воспоминаниям Ширин-ханым, это был развратник, желавший заманить молодую девушку в своей гарем. Любопытно. Ширин-ханым все хотела, чтобы Садык подтвердил ее слова, а тот каждый раз ухитрялся куда-то исчезнуть. Я знал, что они выросли вместе. Два человека, проведшие бок о бок чуть ли не столетие. Вот бы остаться с ними без лишних свидетелей и расспросить хорошенько… Из их совместных воспоминаний может получиться замечательный диалог. Однако вчера утром Садык остался глух к попыткам Ширин вовлечь его в разговор. Невооруженным глазом было видно, как он нервничает. Несколько раз ронял то солонку, то перечницу. И все намекал, что интервью пора прервать: Ширин-ханым, мол, устала. Кто его знает, отчего он так встревожился? Очевидно, боялся, что Ширин-ханым может сказать что-то такое, чего говорить не следует. Но что именно?