Когда вы с Сюхейлой вошли в церковь и сели рядышком на деревянную скамейку у самой двери, ты вдруг почувствовал себя нехорошо. Под куполом звучали возгласы священников, всё одни и те же слова: «Кирие элейсон, кирие элейсон, кирие элейсон![49]» Потом ты скажешь Сюхейле: «Это от жары, от дыма, да и устал я, пока мы сюда поднимались». Она не ответит. Так же внезапно, как за сорок дней до того ее отец, ты завалился набок, на ее плечо. Один из молодых священников поспешил подойти к вам, и тебя вынесли на двор, положили на прохладные камни.
Тогда-то Сюхейла и услышала тот язык – когда молодой священник заговорил с тобой и ты, еще толком не придя в себя, ему ответил. Твои слова смешались с ладанным дымом. Молодой священник обернулся к моей маме и что-то спросил у нее. Она не поняла, и тогда ты, Садык-уста, снова заговорил, словно во сне, и ответил священнику на его языке.
На обратном пути вы эту тему не обсуждали. И вообще ни о чем не говорили. Когда вы вернулись домой, солнце уже зашло, но еще не стемнело. Ты пошел на кухню, встал у плиты, начал готовить ужин. Сюхейла поднялась в свою комнату, едва заметно улыбаясь. Это будет ваша вторая тайна. Мама тоже поведает мне ее много лет спустя – в ответ на вопрос, не может ли она объяснить загадку колыбельной, что ты пел мне в тот день, когда я разбила нос.
И ты, Садык-уста, и я знаем обо всем этом, но не говорим. Предпочитаем молчать, забыть. Прячем то, что знаем, в темные чуланы сознания. Ну что ж. Мы не умеем жить по-другому, не научились. Поэтому злимся на Фикрета. Боимся, что он собьет нас с пути истинного. И по этой же причине хотим, чтобы он как можно скорее вернулся. Чтобы занял свое место во главе стола и вел себя так, как положено. Чтобы не рылся в прошлом.
Садык-уста, не докурив цигарку и до середины, затушил ее о пепельницу. Кофе он давно уже допил. Сидит, не шевелясь, и снова не отрывая глаз смотрит на свои тапочки. Я спрыгнула со столешницы, подошла к нему, прикоснулась к его руке. Даже в жаркий летний день Садык-уста носил коричневую рубашку с длинным рукавом. Он поднял голову, словно очнулся ото сна. По привычке поправил на столе солонку, перечницу, бутылочку с оливковым маслом. Прочистил горло, пытаясь вспомнить, о чем мы говорили до того, как речь зашла о колыбельной. Я была уверена, что Садык-уста вспоминал о том же, о чем и я, но он все же придумал, как можно вернуться ко дню сегодняшнему.
– Не нужно ли чего-нибудь еще раздобыть к завтрашнему вечернему чаю, госпожа Нур? Вы собирались заказать торт, а господин Фикрет – прочее угощение, но…
– Не волнуйся, Садык-уста. Мы уже всё заказали для завтрашнего торжества. Утром доставят. И торт тоже. Будь спокоен.
Садык вздохнул, опустил голову и проговорил:
– Госпожа Нур, зеленщик Хасан сказал мне, что видел господина Фикрета утром на пристани. Еще до первого парохода. Я думал, что он обознался, но теперь, когда вы сказали, что видели, как он рано утром выходил из дома… Как бы с вашим братом не случилось какой беды.
Я улыбнулась.
– Да нет же, Садык-уста. У Фикрета кризис среднего возраста. Он нашел себе новые увлечения. Хочет нарисовать генеалогическое древо нашей семьи или что-то вроде того. Вчера, когда Бурак расспрашивал бабушку о ее детстве, Фикрет, наверное, услышал что-то такое, что запало ему в голову. Да так, что он даже уснуть не смог. Решил съездить к вам домой, покопаться в фотоальбомах, старых газетах, бумагах. Вечером вернется. Он ни за что не пропустит завтрашнее празднество.
Я свернула очередную самокрутку, закурила. Протянула зажигалку Садыку – вдруг он захочет докурить оставленную в пепельнице цигарку. Но он не взял.
– Рыться в прошлом – не к добру, госпожа Нур.
– Отчего же, Садык-уста? Фикрет уверен, что если мы вытащим на свет тайны прошлого, всем нам станет спокойнее жить.
Это я сказала, чтобы его уколоть. Чтобы заставить его наконец заговорить о неведомом мне прошлом, чтобы пробить его броню и посмотреть, что прячется за ней. Но Садык поднял на меня свои запавшие голубые глаза и спросил:
– Вас что-то беспокоит, госпожа Нур?
И когда он задал этот прямой вопрос, внутри у меня что-то сдвинулось. Как будто не то в моей грудной клетке, не то в животе была запертая на ключ шкатулка или пещера с заваленным камнем входом, которая ждала этого вопроса, чтобы открыться. Я пробормотала что-то невнятное, запинаясь и заикаясь. Как будто сделала что-то ужасное, невероятно постыдное. Но я же всю свою жизнь отстаивала права женщин, как же получилось, что теперь я считаю свой поступок отвратительным? Может быть, мои щеки и виски горят от стыда из-за того, что я вижу себя глазами Садыка?
Садык-уста смотрел мне в лицо своими мутно-голубыми глазами.
– Что с вами, госпожа Нур? Вам нехорошо? Уж не заболели ли вы?
Я оперлась локтями на стол и закрыла лицо руками. Мой голос звучал тихо и сдавленно. Копившаяся внутри меня тоска разом хлынула наружу.