И вдруг мы услышали звуки скрипки. Сюхейла играла траурную мелодию, которую разучила вместе с отцом. Благодаря великолепной акустике музыкальной комнаты мелодия наполняла весь дом, нарастающий звуковой поток отражался от стен и окон, от паркетного пола и камней камина, но никак не мог восполнить отсутствие контрабаса. Когда-то я не знал даже, как этот инструмент называется, а теперь его молчание разрывало мне душу.
Не в силах пошевелиться, мы дослушали эту печальную мелодию до конца.
С того дня Сюхейла никогда больше не брала в руки скрипку. Контрабас госпожа Ширин передала в дар Стамбульскому государственному оркестру оперы и балета, а пианино распорядилась передвинуть в гостиную. Там к нему за все эти годы тоже никто не притронулся. А в опус тевшей музыкальной комнате поселился я.
Иногда, когда я сижу в одиночестве на своей кровати, ко мне приходят призраки Сюхейлы и господина профессора. В моих ушах снова раздается та мелодия, что сейчас раз за разом проигрывает в столовой плачущая госпожа Нур. Мне становится грустно. На глаза наворачиваются слезы, хотя плакать не в моем обычае.
Когда Селин выбежала в сад, я вытерла слезы.
От грохота ее шагов сотрясся весь дом, хрусталь в буфете еще звенел. Я встала из-за стола, подошла к окну. Селин вне себя от возбуждения. Несется с велосипедом к калитке. Даже лифчик не надела. Выйдя на улицу, не обернулась, погнала вверх по склону, отчаянно нажимая на педали. Калитка осталась открытой.
В прихожей я нос к носу столкнулась с Садыком. Ему тоже, наверное, стало интересно, почему это Селин подняла такой тарарам. Бормочет что-то неразборчивое, в лицо не смотрит. Понял, что я плакала. Он меня хорошо знает. Сходил закрыл калитку, вернулся. Я, шмыгая носом, пошла за ним на кухню. Забралась, как в детстве, на мраморную столешницу рядом с раковиной, свесила ноги. На кухне было прохладно. Садык-уста убирал посуду с подноса, на котором носил бабушке обед. Я обернулась и посмотрела в окно на сад. Как там все высохло… Потом, чтобы не молчать, спросила:
– Садык-уста, куда, по-твоему, делся Фикрет?
Садык не поднял головы. Он переливал остатки куриного супа с вермишелью в старую банку из-под йогурта. Завернул сыр в промасленную бумагу из магазина. Подул на куски хлеба, чтобы увлажнить их, и покрошил на подоконник – для птиц. Садык-уста не любит выбрасывать еду. Я бы, например, не стала класть в холодильник оставленные бабушкой кусочки курицы. Все равно никто есть не будет. Но Садык-уста положил их в стеклянную баночку и убрал на ту же полку, что и сыр.
Я достала из кармана кимоно табак, насыпала чуток на бумагу, свернула самокрутку, но не закурила, так и сидела, зажав ее между пальцев.
– Ранним утром я видела, как он выходит из дома. Я о Фикрете. Еще не рассвело. На секунду я подумала, уж не идет ли он в мечеть. Фикрет в последнее время стал таким странным, так увлекся всякой мистикой и духовными предметами, что я не удивлюсь, если выяснится, что он и вправду отправился на праздничный намаз. Конечно, теперь у нас, если хочешь добиться успеха, очень полезно удариться в религию, но у Фикрета другой случай.
Я шмыгнула носом. Садык-уста достал из кармана рубашки платок и протянул мне. Он до сих пор не решался поднять на меня взгляд. Я отложила самокрутку и взяла платок – белый в голубую полоску, идеально чистый, отутюженный, какой только и может быть у Садыка. Мои глаза вдруг снова наполнились слезами. Сердце сжалось от мысли, что этот человек, почти целый век проживший бок о бок с нашей семьей, готовый всякий раз, когда мы плачем, протянуть платок мне, Селин, маме, бабушке, скоро умрет. В тот день в нашей жизни возникнет пустота, которую нельзя будет заполнить ничем. Все мы чувствовали себя единой семьей не только благодаря бабушке, но и благодаря Садыку. Может быть, в первую очередь благодаря ему.
– В детстве, когда я плакала, ты утирал мне слезы этим платком, помнишь, Садык-уста?
Таким чистым платком жалко было вытирать нос. Да еще испачкаю его тушью, которую вчера под хмельком забыла смыть. Садык что-то переставлял в холодильнике. Едва заметно кивнул в ответ на мой вопрос. Потом подошел к кофе-машине, вытащил фильтр, выкинул гущу. Постучал фильтром о край мусорного ведра.
Я зажгла цигарку, затянулась и стала изучать голубые полоски на платке.
– А помнишь, я один раз упала? Разбила нос об острый край ступеньки в саду. Кровь лилась ручьем. Я бросилась в твою комнату. А у тебя поначалу руки-ноги отнялись от страха. Помнишь? Потом нос у меня здорово распух. Я была похожа на сову.
Садык пробормотал в ответ, завязывая мешок с мусором:
– Вы были такая проказница, госпожа Нур. Приводили с улицы в сад целую толпу ребятишек. Такой тарарам устраивали! Госпожа Ширин не стала бы такое терпеть, если бы не питала к вам особенную слабость.
Тут он выпрямился и наконец взглянул мне в лицо. Его маленькие голубые глазки начали выцветать и стали похожи на глаза младенца. В зависимости от освещения их оттенок менялся. Я свернула ему самокрутку.
– Сварим кофе, Садык-уста? По-турецки? И выкурим по цигарке.