Когда ты вынес Сюхейлу из моря и положил на причал, из твоих глаз катились слезы. Мамина голова запрокинулась, волосы облепили ее, словно водоросли. Лицо и шея посинели, кожа от холода и соли сморщилась. Дыхания не было. Ты думал, что она умерла. И нельзя сказать, что ты был неправ. Пульс еле бился; душа, как всегда бывает, когда она готова проститься с телом, поднялась в воздух и сверху смотрела на драму, что разворачивалась под ярким полуденным солнцем. Умереть было просто. Умрешь – и оставишь след в жизни матери. Выживешь – придется и дальше мириться со своим существованием. Безмолвным, бесцветным, бесследным.
Садык-уста сидел на пристани, положив Сюхейлу на колени, и рыдал навзрыд, а с его рубашки, с галстука, из носа капала вода.
Об этом случае вы никому не рассказали. О том, как Сюхейла закашлялась и очнулась. О том, как вы, молча глядя друг другу в глаза, заключили соглашение. Хорошо, я буду жить, Садык-уста. Ты так горько плакал, что ради тебя я согласна терпеть эту жизнь.
Много лет спустя, когда я спросила маму, почему она не заплывает далеко в море, она рассказала мне эту историю. Так я оказалась посвященной в вашу тайну.
И вот в один из тех дней, когда ты трясся над бедняжкой Сюхейлой еще сильнее обычного, она стала упрашивать тебя (мама не настаивала на своем, как я, а всегда только просила) пойти в церковь. Ты не смог ей отказать. К тому же госпожа Ширин легла вздремнуть после обеда. Поставите свечку, вернетесь, и дело с концом. Ты еще не знал, что Сюхейла вознамерилась подниматься к монастырю пешком, как делали паломники.
До площади Луна-парка вы доехали на фаэтоне. Там было тихо. Собственно, кроме лошадей, стоящих в теньке, опустив головы в мешки с кормом, и дремлющих на задних сиденьях кучеров никого и не было. Сюхейла повела тебя на грунтовую дорогу, идущую вверх, к монастырю. Склон там очень крутой, но ты ведь был еще молод. Правда, сколько лет тебе было, не знаю. Никто не знает твоего возраста. Скорее всего, тебе тогда и сорока не было. То есть ты был моложе, чем я сейчас. Но ты и в детстве был маленьким старичком, ничуть не сомневаюсь.
Ты медленно шел рядом с моей мамой. Солнце светило вам в лицо. К кустам по сторонам дороги были привязаны не куски туалетной бумаги, как сейчас, а разноцветные ленточки, колокольчики, маленькие брелоки, оставленные людьми, у которых была какая-то просьба к небесам. Но ты их не видел, шел, опустив покрытую кепкой голову, и смотрел на грязные от пыли ноги Сюхейлы в кожаных сандалиях. «Мы могли бы нанять ослика, госпожа Сюхейла, – сказал ты. – Вы бы сели, а я вел бы его под уздцы до самого верха». «Нет, так нельзя», – сказала моя мама и мотнула головой в сторону трех невысоких пожилых женщин, с ног до головы закутанных в черное, которые брели впереди вас. Ее глаза в тени длинных ресниц стали еще более явственно зелеными. У тебя сжалось сердце. Сюхейла была для тебя все равно что родным ребенком. Ты находился рядом с ней с первого дня ее жизни. Переживал, как бы с ней чего не случилось. И вот на днях она чуть было не утонула. И профессор Халит-бей умер. Кто знает, какие еще беды могут ожидать маленькую хрупкую Сюхейлу? Ее красота рождала в твоем сердце не гордость, а страх.
Во дворе перед церковью Сюхейла зажгла свечку. Покрыла голову голубым шелковым платком. Ее маленькая белая ладошка, раскрытая для молитвы[48], дрожала. Ты не знал, что тебе делать во время этого странного обряда, и стоял, склонив голову и держа кепку в руках. Снизу, со стороны источника, о чем-то негромко беседуя, поднялись три священника в черных рясах. Увидев, что Сюхейла, закрыв глаза, глубоко погрузилась в молитву, они поприветствовали тебя кивком головы и вошли в церковь.
Как раз в это время зазвонил колокол. Солнце ушло за Хейбели и пекло уже не так сильно. На синем просторе, который с самой высокой точки острова было видно со всех сторон, играли оранжевые и желтые отблески. С Хейбели откликнулись колокола духовной семинарии. Два монастыря, расположенные друг напротив друга на высоких холмах, попеременно обращали свои голоса к небу, не зная, что однажды им придется замолкнуть. И казалось, что зависть и политические конфликты не способны досягнуть до этих божественных вершин, где человек может избавиться от своей мирской личины и начать жизнь духовную.
Звон колокола еще некоторое время плыл над голубым морем и зелеными склонами. Тебе стало тоскливо. В голове стали оживать воспоминания далекого-далекого времени – может быть, даже не твои. Моя мама подняла голову, взглянула тебе в глаза, улыбнулась. «Пойдемте, госпожа Сюхейла», – сказал ты. В твоей душе волной поднималось беспокойство. Но Сюхейла тебя не слушала.
«Начинается вечернее богослужение. Давай войдем, посидим немного, Садык-уста».
Ее лицо в обрамлении голубого платка было красиво, как у Богоматери. Тебе вдруг почему-то вспомнилась твоя мама. То есть, конечно, понятно почему. Ее звали Мерьем. Чистая красота Сюхейлы, колокольный звон, доносящиеся из церкви голоса и запах ладана не могли не вызвать в твоей памяти образ матери.