– Поговорим немного о твоей школе, Садык-уста. Как, ты сказал, она называлась?
Я не смог вспомнить название школы и сильно расстроился. Находилась она в одном из кварталов Доганджилара[62], рядом с площадью, на которой устраивали праздничные увеселения. По праздникам Невзат-бей возил туда всех своих чад и домочадцев. Мы катались на каруселях, бросали кольца на шест, получали в качестве призов сигареты, которые потом отдавали господину Невзату, а он покупал нам карамельки. Но такого рода истории, по моему мнению, не могли быть интересны господину Бураку. Зачем ему знать, как называлась моя школа? Я сменил тему и стал рассказывать о рисунках, которые госпожа Ширин делала в великолепном саду Невзат-бея. Господин Бурак отложил ручку и слушал, сложив руки на груди. Тарелка его опустела. Я поспешил отрезать ему толстый кусок торта, а чтобы не возражал, положил и себе кусочек.
Разумеется, не мне судить о таких высоких материях, как искусство. Но я мог бы рассказать, что госпожа Ширин уже в таком юном возрасте никогда ничего не перерисовывала с натуры в полной точности и обращала на это особенное внимание. Или, например, очень важный был день, когда Тугракеш Хаккы-бей обнаружил в госпоже Ширин огромные способности. Такому выдающемуся молодому журналисту, как господин Бурак, непременно следовало бы узнать эту историю. И вот, пока господин Бурак ел торт, я попытался по порядку изложить все, что сохранилось в моей памяти от того чрезвычайно важного вечера, когда в особняк господина Невзата пришел Тугракеш Хаккы-бей.
Жил он по соседству, занимался каллиграфией. Как мне кажется, он был очень известным человеком и на нашем берегу Босфора, и на европейском. Дом у него был двухэтажный, с деревянным эркером. На первом этаже – мастерская. Работал он там один. А по вечерам, закрыв мастерскую, ходил в гости к господину Невзату. Они были большими друзьями. Устраивались на веранде с видом на Босфор. Невзат-бей научил меня подавать ракы. Я наливал им по стаканчику, приносил свежеподжаренные фисташки, фундук. Они сидели и молча смотрели, как заходит солнце за холмами на том берегу.
Однажды под вечер на фабрике случилась какая-то авария. Невзат-бей послал одного из подмастерьев сообщить, что вернется поздно. Но Тугракеш Хаккы-бей об этом, разумеется, не знал и явился незадолго до заката. Мелахат-ханым незамедлительно пригласила его пройти, как обычно, на веранду. Я уже налил ему ракы. Но он не захотел пить в одиночку и сказал: «Пока Невзат не придет, погуляю в саду».
Я порой вспоминаю тот вечер и думаю: что если бы не случилось этого удивительного совпадения? Как пошла бы жизнь Ширин-ханым? Поехала бы она в Париж? Смогла бы достичь своей нынешней славы? До чего же много обстоятельств влияет на каждое мгновение человеческой жизни! Если бы мы могли хоть чуть-чуть изменить обстоятельства, не оказалась бы наша нынешняя жизнь совершенно иной? На подобные вопросы в нашем мире никто не знает ответов, и все-таки люди не могут ими не задаваться. Но, разумеется, я не собирался приставать с ними к господину Бураку.
Я рассказал ему, как Тугракеш Хаккы-бей, гуляя по саду, увидел госпожу Ширин, которая рисовала магнолию. И пока рассказывал, в памяти одна за другой всплывали подробности, которые, как мне казалось, я давно позабыл. Я стоял наготове с палитрой, тюбиками краски и кисточками в руках и видел, как Тугракеш Хаккы-бей подошел поближе и стал наблюдать за тем, как на холсте возникает цветок. Мне он дал знак молчать. Я кивнул. Госпожа Ширин уже в таком юном возрасте, едва бралась за кисть и краски, забывала обо всем, что творится вокруг. Вот и в тот вечер увлеклась, стараясь успеть запечатлеть красноватые вечерние отсветы. Даже меня, стоявшего рядом с палитрой, не замечала. Я выполнял роль подставки. Ну и, конечно, она не заметила, что Тугракеш Хаккы-бей заглядывает ей через плечо, наблюдает, как она наносит мазки. А тот, постояв так довольно долгое время, удалился так же бесшумно, как пришел.
Когда господин Невзат вернулся домой, Тугракеш Хаккы-бей, как обычно, составил ему компанию на веранде. Я подал ракы в точном соответствии с инструкциями Невзат-бея. Когда ракы в стаканах окрашивалась в облачный цвет[63], я услышал, как Тугракеш Хаккы-бей говорит: «У твоей племянницы огромные способности к живописи. Тебе следует отправить ее в Париж. Из нее может получиться вторая Михри Мюшфик-ханым[64]».
Вообще-то я в совершенстве выучился подавать ракы. Никто лучше меня не умел разливать ее по стаканам так, чтобы ни капли не пролилось на скатерть. И все же в тот момент моя рука вдруг дрогнула. Тут надо сказать, что время было более позднее, чем обычно. Вечерело, похолодало. Должно быть, я замерз. Или плохо видел в сумерках. Так или иначе, когда я подавал господину Невзату стакан, на его пиджак упала одна капелька. Я оторопел. Однако Невзат-бей был очень воспитанный человек, ничего мне не сказал. Молча продолжал поглаживать свою бороду, как будто ничего не случилось.