Я застала их сидящих у костра, в телогрейках, в которых обычно зэки работали. На улице было прохладно. Котел висел. И они из осетра варили уху. Называлась «тройная уха». Какие-то куски они поварят, поварят, выбрасывают. Потом вторая порция кусков рангом пониже идет в котел. Ее поварят – и тоже выбрасывают. И только в последнюю очередь какие-то, видимо, совершенно роскошные куски отправляются в суп. И вот это потом вместе с картошечкой заправляется какой-то зеленью. Где они брали эту зелень? Непонятно. Уху они эту с удовольствием уплетали. Я же рыбу ела только соленую, свежую – никогда, ни в каком виде, ни в жареном, ни в вареном не ела. Поэтому меня не заинтересовала эта уха. Хотя они всячески уговаривали меня попробовать это особое блюдо.
Мы поговорили о том, что здесь будет, на новом месте. Муляр мне показал новое пространство, которое будет введено в строй как предприятие.
И тут Гена, парторг молодой, мне говорит:
– Бэла, вот, возьми большой пакет. Я на помойке в Певеке нашел, видимо, какой-то архив выбросили. Посмотрел, тут про Пугачева.
– Про Емельяна, что ли?
– Нет. Про другого Пугачева, который советскую власть устанавливал в Певеке.
– Ну да?
– Делай с этим архивом что знаешь. Здесь все протоколы от руки написаны Наумом Пугачевым. Он партийные собрания проводил прямо на берегу. И все, что происходило в его жизни, записывал. Там дневники, письма сохранились. Вот тебе целая пачка – пиши.
Я вернулась, написала то, что надо было: про промприборы, про ремонт горной техники. И села разбирать архив. У Наума Пугачева был жуткий почерк. Каракули страшные. Читаю и представляю себе: человек разводит костер на берегу Чаунской губы. Собирает людей… Наума Пугачева из Владивостока как посланца партии отправляют сначала в Анадырь. Устанавливать советскую власть на Чукотке. Он по морю добирается туда, потом через хребет Земной скачет на нартах со своей семьей. Трое детей, жена и отец пожилой. Третий младенец еще маленький, на руках у матери. Вот вся его семья. Наум Пугачев, тридцать с чем-то лет ему.
Мгновенно все становится известно. Телеграф какой-то сработал. Он, кстати, в тундре работает гораздо лучше, чем радио. Чукчи узнали, что едет коммунист, будут новые порядки. Шаман понимает, что хана ему придет. И он говорит Пугачеву:
– Значит, так. Давай поборемся, я тебя вызываю на борьбу. Я тебя не пущу в Чаунскую губу, на побережье Певека, если ты меня не поборешь. Поборемся, и если ты меня поборешь, то ты пойдешь в Певек. А если нет, возвращайся назад, дальше мы тебя не пустим.
Чукчи сидят, молчат, они боятся шамана. Шаман здоровый, а Наум Пугачев – низкорослый, худенький, щупленький. И вот Наум принимает вызов. Чукчи даже все заволновались. И вдруг с первого раза Пугачев укладывает шамана на лопатки. Чукчи обрадовались, зааплодировали, поняли, что появился спаситель.
«Спаситель» приехал на берег, вырыл землянку, начал из ящиков делать какую-то мебель. Собрания партийные проводил прямо на берегу, на самой кромке океана. На самом берегу Певекского пролива. Пошла жизнь по-другому. Шаманы постепенно удаляются подальше от больших населенных пунктов. А года через четыре или лет через пять Наум умирает от болезни. Лечить-то было некому.
Вот так создавалась советская власть. И о Пугачеве никто ничего не помнил. Мне советовал о нем написать Олег Куваев.
24 ноября 1960 года в «Советской Чукотке» появляется мой большой материал о Науме Пугачеве, зарисовка или очерк «Шаман на лопатках». Его потом перепечатали даже несколько чукотских районных газет.
Приезжает Олег из Магадана. Я показываю архив и говорю:
– Смотри, что у меня есть.
Куваев говорит:
– Дай мне.
В очередной раз мы с ним поссорились, потому что он заявил, что бросает геофизику и начинает писать рассказы.
При редакции не было комсомольцев, а я должна была в какой-то организации состоять. Меня хотели приписать к организации геологов. Но, вспомнив скучного парторга Травина, я сказала:
– Не пойду.
В общем, куда-то меня пристроили. По-моему, в райком комсомола. Мне даже предлагали стать первым секретарем райкома комсомола. Я говорю:
– Вы в своем уме? Я в этом ничего не смыслю, только мне комсомола не хватало. Я журналист. Все. Больше не разговаривайте со мной на эту тему.
И вдруг, когда я собиралась в очередную командировку, раздается звонок из райкома партии. Меня вызывают в идеологический отдел. Причем сказано было довольно строго:
– Пожалуйста, в пределах пятнадцати минут чтобы вы были здесь.
Ну, я отправилась. Думаю, наверное, что-то срочное. Прихожу. Разговор, который состоялся там, вызвал у меня большое удивление. Потому что мне вдруг говорят:
– Вы уже больше года работаете здесь. Мы вас пускаем на всякие закрытые партийные совещания, хотя не имеем права делать этого, потому что вы не член партии. А там зачитываются иногда секретные партийные документы. Значит, будьте любезны, соберите рекомендации. Вам пора уже вступать кандидатом в члены партии.