Стэлка Скляренко работала в сберкассе и рассказывала, что я была единственным человеком, который на Чукотке не имеет сберкнижки. Я говорю:
– А для чего сберкнижка?
– Ну, там копят деньги.
На Чукотке все заводили сберкнижки, старались накопить на дальнейшую жизнь. Чтобы построить где-то, может быть, на юге, где тепло, дом для всей семьи. Добыча золота и олова – очень тяжелые профессии, невероятно тяжелые. Они имели право копить эти деньги, заработанные тяжким трудом. Но они все-таки в чем-то себе отказывали. А я чувствовала себя свободной. Если я видела какую-то бирюльку в Магадане, я, конечно, ее покупала, не размышляя: дорого это, не дорого. Мне еще не на что было копить. В моих мозгах был еще полный раздрай. В каком городе я буду жить? Может быть, я останусь на Чукотке…
У меня был ящичек в стареньком столике. Я выдвигала его и совала туда деньги, когда мне приходили командировочные.
Один раз я сидела на Айоне 31 день. Пурга длилась столько. Это жуть, это вообще сдохнуть можно. Ни одной книжки нет. Оленина, правда, была, и чай был. А так просто заняться нечем. И пурга такая, что тебе не выйти. Валила сразу с ног. Только лапу протягиваешь из двери, чтобы снегу набрать немного, умыться. Потому что через месяц, когда приехали наконец после этой пурги на Чукотку, то есть в Певек, мы прямо, по-моему, грязь вместе с кожей смывали. Ко всему относились нормально.
Командировочные как выдавались? Я звонила и говорила:
– Я улетаю в командировку туда-то.
Когда приезжала, говорила:
– Я приехала из командировки такого-то.
Никаких документов. Мне тут же присылали командировочные, количество дней они сами вычисляли. Если был билет на самолет, то оплачивали и билет, в общем, все было без всяких формальностей, все – на доверии. Никому в голову не приходило, что кто-то может соврать, удлинить себе командировку или еще что-то. Я могла слетать, наверное, в Ленинград и вернуться, но это было как-то неудобно. Все было по-честному. Я пишу статьи, а их надо отправлять телеграфом. За каждое слово брали по 30 копеек, я расплачивалась. А потом в конце месяца мне приходили все эти деньги за отправленные телеграфом большие статьи. Целую полосу я иногда посылала. И все телеграфом. Для телеграфа это был большой доход.
Все было хорошо в Певеке, но меня донимали крысы. Они не откусили от меня ничего, но по мне они ходили. Ты просыпаешься ночью, а у тебя в ногах шевелится живая крыса и еще своими глазищами на тебя смотрит. Ты вскакиваешь и в 50-градусный мороз несешься как угорелая, босиком по снегу в одной ночной рубашке к соседям.
Крысы приходили и приходили. По две штуки иногда. Я кидалась в них книжками. Я даже не понимаю, чем им так понравилась моя комната. Или, может, остальные соседи просто не обращали на это внимания. Ночью они приходили, эти крысы. И днем иногда приходили, когда я тихо работала.
В один из дней было назначено совещание в райкоме, на которое приехал очередной магаданский босс. На этот раз – председатель Совнархоза Юрий Вениаминович Чугуев. Как раз накануне его визита очередная крыса заявилась ко мне в барак. Чугуев сам подошел ко мне познакомиться, прочитав какую-то статью в «Советской Чукотке» о ремонте горного оборудования. Он хотел поделиться мыслями по поводу этой статьи. Я говорю:
– Ладно, мысли-то мыслями. А вы поглядите, в каких условиях живут люди. Вот давайте, приходите вечером в мой барак.
Юмор заключается в том, что он согласился. И вечером целая толпа явилась. Они все высокие были, и я запомнила, как они сгибались, чтобы войти в коридорчик барака моего. Я для начала показала помойку, которая выше крыши уже была. И показала туалет, дверь которого была отдельно. Страшнее этого туалета я никогда ничего не видела. Вот во время войны на станциях были страшные туалеты, когда мы перемещались с мамой. Так вот, это выглядело еще страшнее. Чугуеву я рассказала, как ночью в ногах у меня ночевала крыса живая.
Он переночевал в Певеке. А с утра обошел все остальные бараки. Тогда был, наверное, поставлен вопрос о том, что надо здесь создавать другой город. Поэтому, я думаю, есть моя вина в том, что изменился Певек. Я заставила этого Чугуева, который крупный человек был по тем временам, занимал большой пост, пройтись по баракам. Может быть, они тогда и приняли это решение. Потому что довольно быстро после моего отъезда исчез лагерный Певек. Южаком сдуло его. И настроили там какие-то пятиэтажки, да еще раскрасили в разные цвета. Смотреть тошно. Но надеюсь, что мыс сохранился, сохранились сопки. Сопки-то не срыли, я надеюсь. И Ледовитый океан никуда не делся.
Пока в моем бараке боролись с крысами, я отправилась в командировку на Зеленый мыс. Барак стали чинить. Все мои пожитки забрали Подберезные. Все, кроме ящиков с картошкой. Картошку украли.
Зеленый мыс – это место на границе Чукотки и Якутии, где должны были очередной золотой прииск открывать мой любимый Муляр и мой любимый Гена.