Я назову главных героев, которые устроили судилище над Олегом Куваевым. Это был Израиль Ефимович Драбкин – человек, который возглавлял Северо-Восточное геологоразведывательное управление, где и работал Олег Куваев. И, естественно, первый секретарь обкома партии – Афанасьев Павел Яковлевич.
Друг Алик Мифтахутдинов тоже был против Олега в этом побоище под именем «трибунал». За что я осудила Алика, сказав ему, что так нельзя поступать с друзьями. Забегая вперед, скажу, что позже Олег возглавит писательскую организацию Магадана. Потом, когда соберется уезжать, передаст этот пост Алику Мифтахутдинову. У Алика случится инсульт, его разобьет паралич, и Олег будет преданно ухаживать за ним. Выходит его буквально. Олег простит Алику то предательство…
Почти каждый день от Олега в эти дни я получала или письмо, или телеграмму. Они были печальными, конечно. Письма, по-моему, очень интересные, они характеризуют и всю систему магаданскую того времени. А самое главное – что можно сделать с человеком. Олег это все выдержал. Но не понимал, почему я не пишу.
А я прощалась с Певеком. Я уже почти была в отпуске. То есть я могла бы слетать в Магадан спокойно, поддержать Олега там, чтобы он не был в таком одиночестве. Он писал, как он приходил домой, весь этот кошмар дневной переживал, все эти проработки, все эти объяснительные и прочее. Почему я не полетела сразу с ним? Не понимаю.
Олег без конца звонил. Я специально уходила из дома, чтобы не попасться на эти звонки. Он, как мог, себя утешал. И писал мне об этом в письмах. Все получилось по-предательски с моей стороны.
Я заканчивала какие-то дела в полной неясности, буду ли я в Ленинграде или все-таки вернусь обратно в Певек. У меня хлопоты были. Я что-то раздавала направо, налево. Что-то раздаривала. Я бумаги оформляла, заплатила за квартиру за полгода вперед, потому что отпуск у меня был полгода. Я не знала, вернусь – не вернусь, но на всякий случай заплатила. Душа моя жила в двух городах. Ленинград и Певек. И я никак не могла ее разъединить так, чтобы решить для себя, что важнее: Певек или Ленинград.
В разное время мы уезжали с Чукотки, кто раньше, кто позже, но мы увезли с собой все то хорошее, что нас соединяло.
Мы часто встречались с Маршалом не по райкомовским делам, а просто там какую-нибудь ситуацию обсудить. И договорились, что, когда мы уедем с Чукотки, мы навсегда сохраним нашу дружбу и будем всегда поддерживать друг друга во всем. И эту дружбу мы увезли с собой. Сначала уехала я, потом уехали они с женой. И мы стали встречаться постоянно. Никакой тени сомнения. Я с его женой была в очень хороших отношениях. Все это было такое чистое и светлое. Мне было не оторваться от этих людей. Мы все время гостевали друг у друга в Москве и в Питере. Но это было потом.
А незадолго до моего отъезда раздается телефонный звонок. Звонит Богдан.
– Приходи срочно.
Я пришла, там сидит вся наша компания. Причем геологи – отдельно, южаковцы – отдельно. И мой друг-райкомовец. Он говорит:
– Я подал заявление об уходе из райкома. И попросил перевести меня учеником слесаря работать на автобазе. Ну, надоело мне это все здесь, я и не хотел особенно.
Как зав. идеологическим отделом он нам очень много помогал. Мы тогда ему задали только один вопрос:
– Скажи, пожалуйста, а как Архипов отнесся к этому?
Он ответил:
– А папа Коля (так он называл первого секретаря) все понял и разрешил.
Я задаю вопрос:
– Как вас угораздило в райком-то попасть?
Он говорит:
– Да я работал в прокуратуре, а потом меня уговорили. Ну, а потом вот попросился – отпустили.
Забегая вперед, скажу, что в Москве Маршал придет в очень серьезное, солидное учреждение – Прокуратуру СССР. И там его спросят:
– А как это – принят на работу зав. идеологическим отделом райкома партии, а дальше – ученик какого-то там слесаря. Что произошло? Что вы такое натворили, что вас перевели?
Он попытается сказать, что просто попросил, и его отпустили. Но ему не поверят. Тогда он придет в другую организацию. Там его примут без разговоров. И он станет большим публичным человеком. Тут и в Прокуратуру придет с Чукотки на Маршала хорошая характеристика. И они его будут звать к себе. Но он уже не пойдет.
Маршал стал человеком, который мог сделать все. Вот открылась знаменитая выставка в Москве, «Москва – Париж»[3]. Боже мой, сколько ждали мы, русские, этот авангард смешанный, который показали нам наконец! На эту выставку можно было попасть только по билету особенному. И стояли такие дикие очереди. Я позвонила своему райкомовскому другу:
– Я хочу на выставку, но чтобы не в очереди стоять, а чтобы я могла пробыть там столько сеансов, сколько мне захочется. Потому что авангард я люблю.
И он достал мне билет на неделю. И сам со мной ходил. Хотя не поклонник этого искусства. Но сам со мной ходил.