Мы не могли долгое время быть друг без друга. То мы ехали в Москву к ним, то они ехали к нам в Питер. Что происходило при этом? Да ничего особенного. Мы встречались и у них, и у нас в семье. Я вышла замуж. Мы садились на кухне, чтобы никто нас не тревожил. Он говорил:
– Ну, начинай рассказывать ровно с того момента, когда мы с тобой расстались в последний раз. Что у тебя происходило? Все рассказывай.
Я ему все докладывала. Дальше он рассказывал, что у него происходило. Я никогда не просила его, даже в самые трагические моменты (а в моей журналистской жизни было много таких историй), вмешиваться. Он бы мог вмешаться и решить как надо. Я считала, что это нарушит наши удивительно теплые и хорошие отношения. Они были. И это была самой какой-то удивительной чистоты влюбленность.
Однажды, на его юбилее, мы сидели на кухне вдвоем поздно, разговаривали. И вдруг он мне говорит:
– Как же я тебя люблю. Как же я тебя люблю.
Я думаю: я ослышалась или нет? И говорю:
– Повтори!
Он говорит:
– Дурочка ты, дурочка.
Повторил.
И тогда я выложила ему все про алые паруса. Кажется, это банальная история, сколько этих алых парусов у каждого поколения. Но это так и было. И рассказала, как я в него влюбилась в райкоме. Просто в первый день пребывания в Певеке. Это ничего не изменило в наших отношениях, мы по-прежнему были друзьями, пока все существовало на Земле.
Из письма Олега Куваева:
Олег ждал меня, очень ждал 25 сентября 1961 года. Но я не пришла, не приехала и не позвонила…
Я прилетела в Москву 25 сентября 1961 года и, как потом выяснилось, навсегда покинула тогда Чукотку. Я специально заплатила за полгода отпуска за квартиру, потому что все-таки оставляла маленький шанс, что вернусь в Певек. И оставила там номер телефона Олега. В нескольких письмах он просил меня, чтобы я дала ему знать, когда прилечу. Он будет меня встречать, если я дам телеграмму, в аэропорту. Или, если я возьму такси, он меня встретит возле своего дома.
Я остановилась у Центрального телеграфа. Потому что там я договорилась встретиться в этот же день с Олегом… Но к Олегу я не поехала. Хотя кошки скребли так по сердцу, что дальше некуда. И все вот на этом кончилось. Потом он приезжал ко мне в Ленинград в 1964 году. И после этого даже немножко мы переписывались. Но это уже было все по-другому.
Я и за Сережку Гулина не вышла сначала замуж, ничего не получилось. Хотя началось какое-то притяжение. Потому что был человек, в которого я без памяти влюбилась. Очень интересный, красивый и обаятельный. И до конца жизни мы сохранили очень высокого уровня отношения в человеческом плане. Он очень любил свою семью, но и я для него была очень родным человеком. По-своему. Но я понимала, что семья – это святое дело, потому что его жена была моей подругой. Все сложно переплеталось.
С Сережей Гулиным мы попробовали вместе жить, но съемная квартира оказалась никудышная. В ванную лишний раз зайти нельзя. Это ужас был после Чукотки, где тебя обеспечивало всем государство. Вот пусть барак, но он твой. Твоя комната, и ты в ней хозяин. Делаешь все так, как хочешь.
Я порушила все. Вернуться обратно на Чукотку мне было неловко. Я как бы ухарски осталась в Ленинграде.
Когда я появилась в Ленинграде, то оглянулась вокруг себя и подумала: «Да, конечно, в Ленинграде я получу дополнительное образование». Я понимала, что мне его не хватает, несмотря на то, что я окончила филологический факультет. Сам город и люди этого города дадут мне его. Ведь для того, чтобы стать хорошим журналистом, нужно прежде всего быть человеком очень образованным.
Я заехала к той женщине, у которой на пятом курсе снимала комнату. Договорилась, что буду жить у нее. Одета я была не особенно хорошо, потому что в Певеке ничего не купить было из одежды. И поэтому в компании моих университетских друзей я поехала в Таллинн. Тогда все питерцы почему-то валом валили в Таллинн одеваться. Там действительно была очень красивая одежда, обувь, все, что полагается. Я накупила себе кучу тряпок, необходимое зимнее пальто, которого у меня не было. Еще там что-то. Старое все я оставила в Певеке.