Поскольку они довольно часто бывали в Буэнос-Айресе, супруги Пафко сохранили квартиру в районе Реколета – как в детские годы Стерна, там по-прежнему живет местная элита. Район похож на Верхний Вест-Сайд на Манхэттене: много зелени, больших деревьев, маленьких магазинчиков, кафе, а в промежутках – шести-семиэтажные жилые здания с большими окнами, с обилием кондиционеров на фасадах, которые роняют капли влаги на улицу. Дом с большой стеклянной входной дверью, в котором находится квартира Пафко, расположен всего в квартале от роскошного старого отеля «Альвеар». Любезный пожилой консьерж провожает Стерна и Пинки к крохотному лифту. В дверях квартиры Кирила их встречает молодая женщина примерно того же возраста, что и внучка адвоката. Она, возможно, перуанка или приехала из одной из стран Азии. Одета женщина в брюки цвета хаки и тенниску. Вероятно, она либо сотрудница, либо горничная, либо помощница – а может, как предполагает Пинки, и замена Ольги. То, как молодая женщина обращается к Кирилу, не дает ясного ответа на этот вопрос. Стоя в дверях, она громко кричит:
– Пафко! К вам посетители.
Хозяин настойчиво предлагает отметить то, что они втроем собрались вместе, откупоривает бутылку бразильского игристого вина и делает Стерну комплимент, сказав, что он очень хорошо выглядит. Однако на самом деле это Кирил выглядит намного лучше, чем прежде. На аргентинском солнце он успел загореть и выглядит довольно нарядно в ярко-голубых брюках со стрелками и белоснежной рубашке с коротким рукавами и расстегнутым воротом.
– Как я понимаю, Кирил, я снова перед вами в долгу за оказанную мне медицинскую помощь, – говорит Стерн.
Кирил делает вид, что протестует, но выражение благодарности со стороны Стерна ему явно приятно. Оно позволяет доктору Пафко продолжать выступать в его излюбленной роли очень важного и всем нужного человека. Пинки между тем с большим неодобрением воспринимает тот факт, что Кирил даже не упомянул, что именно она в критический момент нашла дефибриллятор.
Гостиная в квартире является полной противоположностью интерьеру дома супругов Пафко в округе Гринвуд. Обстановка здесь куда более современная и выдержана не в английском, а скорее в итальянском стиле (все же в жилах Донателлы течет наполовину итальянская кровь). На высоких окнах комнаты нет никаких занавесок. В гостиной много света, а мебель выглядит легкой и удобной.
– Итак, Сэнди, что вы хотите сказать, проделав такой долгий путь?
– Кирил, я чувствую себя обязанным уговорить вас вернуться в Соединенные Штаты.
– Чтобы отправиться в тюрьму? Мой здешний юрист уверен, что ему удастся не допустить моей экстрадиции. А даже если и нет, то, по его словам, аргентинские суды действуют не быстрее, чем растут деревья. Рано или поздно, утверждает он, американцы потеряют интерес к этому вопросу.
– Даже если так, Кирил, думаю, что, кто бы ни представлял ваши интересы дома – а мы с Мартой не можем выступить в этой роли, – ваш юрист сумеет заключить от вашего имени отличную сделку. Мозес хочет покончить с этим делом. Он знает, что, если оно будет продолжено, ему предстоит весьма сложный процесс по делу об апелляции.
– Нет, нет, Сэнди. Обратно я не поеду. Я буду прекрасно жить здесь.
– Очень скоро станет известно о том, что вы были осуждены, Кирил.
– За финансовое преступление? За то, что продал акции в интересах моих внуков? В этой стране генералов, по вине которых тысячи людей пропали без вести, принимали в приличном обществе. Аргентинцы не такие идеалисты, как американцы. Вы что, забыли? Кроме того, они очень, очень гордятся своими лауреатами Нобелевской премии, которых немного. Здесь меня будут воспринимать как героя, вернувшегося в родные пенаты. И я уверен, что здесь я буду гораздо более свободным человеком, нежели в США, даже если бы меня освободили из тюрьмы.
– Как это, Кирил? – искренне не понимает Стерн.
Доктор Пафко широко разводит руки в стороны и улыбается:
– Здесь нет Донателлы.
Стерн в изумлении смотрит на своего собеседника:
– Но она мне сказала, что вы уговаривали ее приехать сюда?
– А что мне оставалось? Если бы я сказал ей держаться от меня подальше, она бы прилетела следующим же рейсом.
Стерн подозревает, что Кирил все же чувствует себя несколько разочарованным, особенно теперь, когда Ольга отказалась присоединиться к нему в изгнании. Кирил и Донателла не могли бы продержаться вместе так долго, если бы в их отношениях не преобладала некая двойственность, неопределенность. Можно что угодно говорить о том, что чужой брак – всегда потемки, но нельзя не признать: благодаря своим безукоризненным манерам супругам Пафко удавалось утаить от окружающих больше, чем многим другим. Особенно то, насколько непримиримой была фактически открытая между ними война, которую не мог прекратить ни один, ни другой – из опасений потерпеть решительное и окончательное поражение. Хотя для того, чтобы прекратить эту войну, потребовалось, чтоб один из супругов был осужден, теперь стало вполне возможным, что оба они в свои последние годы жизни будут значительно счастливее, чем прежде.
