Вместе с Пинки он довольно быстрым шагом проходит два квартала, несмотря на жару и на то, что он вынужден опираться на трость. По его ощущениям, погода в Буэнос-Айресе очень напоминает американское лето – на улице душно, а солнце печет так сильно, что это кажется серьезной угрозой. Вживленное ему в грудную клетку маленькое электрическое устройство, толчки которого, как кажется Стерну, он иногда отчетливо чувствует, хотя врачи всячески отрицают такую возможность, заметно повысило его выносливость.
Мрачный на вид, неопрятный район изменился куда меньше, чем Стерн мог ожидать. Большинство местных жителей теперь составляют эмигранты из Перу, но улочки по-прежнему кишат крохотными лавочками, в дверях которых толпятся люди с разноцветными отрезами ткани в руках. Стерн просит Пинки остановиться перед Темпло-де-Пасо, главной местной синагогой евреев-ашкенази. Как и следовало ожидать, сейчас здание кажется Стерну раза в два меньше размерами и раз в десять менее величественным, чем оно представлялось ему в детские годы. Фактически оно является мешаниной архитектурных стилей с большой, золотистого цвета звездой Давида над аркой, украшающей фасад. Еще бросаются в глаза камеры наблюдения – вероятно, их установили после того, как иранские террористы двадцать пять лет назад взорвали еврейский культурный центр, который располагался неподалеку отсюда.
Именно из этой синагоги вечером в одну из суббот 1944 года все члены его семьи – мать, отец, брат, сестра и сам Стерн – в последний раз вместе возвращались домой. Пинки с тревогой смотрит на Стерна. Ей кажется, что он начал немного задыхаться. Он же едва держится на ногах от нахлынувшей на него волны любви и воспоминаний о своих близких.
– Что, дед? – озабоченно спрашивает Пинки.
– Я просто вспоминаю, – отвечает Стерн. – В основном своего брата.
–
Стерном на короткий миг овладевает отчаяние. Ему очень больно говорить на эту тему, тем более что он в самом деле практически не упоминал о Хакобо. Несмотря на то что в последнее время он научился воспринимать мысль о своей скорой смерти спокойно, тот факт, что даже такие титанические фигуры, как Хакобо, попросту исчезают из памяти будущих поколений людей, приводит его в уныние.
– Он был необыкновенным, – говорит Стерн, – созданным для великих дел. Он писал стихи, которые публиковали в газетах. Побеждал в конкурсах по ораторскому искусству. Год за годом он получал высшие баллы по всем предметам. И при всем при этом он был настоящим негодяем – это, если угодно, составляло одну из черт его характера. Он постоянно впутывался в скандальные истории. Воровал все, что плохо лежало.
Стерн на какое-то время умолкает. У него вдруг впервые в жизни мелькает поразившая его мысль о том, что, возможно, его тяга к всевозможным аферистам и мошенникам, интересы которых он представлял в суде в течение нескольких десятилетий, началась с любви к брату.
– К тому времени, когда ему исполнилось шестнадцать, он по ночам удирал из дома, чтобы провести время с матерью одного из своих друзей, – говорит Стерн.
Пинки, понятное дело, эта деталь приходится по вкусу, и она издает одобрительный смешок.
– Похоже, он в самом деле был парень что надо, – изрекает она.
– Да уж, – кивает Стерн. – Этого мальчика весь мир обожал. Включая моих родителей. Поскольку я был младшим братом, мне очень тяжело было слушать рассказы о его достижениях – меня просто переполняла ревность.
Смог бы Стерн достичь всего того, чего ему удалось добиться, если бы Хакобо прожил дольше? Старый адвокат интуитивно чувствует, что нет. Но при всем при том он ощущает в душе страшную пустоту из-за того, что брат ушел из жизни слишком рано.
– Когда он умер? – спрашивает Пинки.
– В 1944 году. Ему было семнадцать.
– Господи, – поражается внучка Стерна и интересуется, как это произошло.
– Он связался с целой группой детей из богатых еврейских семейств. Моя мать была помешана на повышении социального статуса и поначалу была от этого в восторге. Пока не поняла, что под влиянием своих новых приятелей Хакобо превратился в оголтелого сиониста. Он решил отправиться в Палестину, чтобы сражаться в рядах «Хаганы». Родители никогда не имели на него никакого влияния. В общем, Хакобо, расточая воздушные поцелуи, взошел на борт судна, на котором он и его приятели отправлялись в плавание. Это было всего в квартале от того места, где расположен отель, в котором мы с тобой остановились, Пинки. Дело происходило в воскресенье. Мы все стояли на пристани. Мать кричала, что она больше никогда его не увидит. Так и вышло. Власти США заявили, что судно было потоплено нацистской подводной лодкой, а немцы, в свою очередь, обвинили в этом американцев. Я был уверен, что у матери сердце разорвется от горя и она умрет. Но умер мой отец – через шесть месяцев.
