Сотрудник турагентства зарезервировал для них номер в гостинице в Пуэрто-Мадеро, районе, расположенном вблизи старой гавани. Он в какой-то момент стал практически непригодным для проживания, но в последнее время снова возродился, когда неподалеку от реки стали возводить небоскребы из стекла и бетона. Их отель, который, по сути, представляет собой перестроенный и окультуренный зерноперерабатывающий завод, выглядит как настоящий дворец. Мебель в баре, который находится прямо в вестибюле, напоминает Стерну интерьер в офисе его фирмы. Он с помощью телефона делает фото помещения бара и отправляет его Марте с припиской: «Вот тебе объяснение моего вкуса». Потом он думает о матери. Оказавшись рядом с таким баром, она заглянула бы внутрь через стеклянные двери и лишь недовольно фыркнула бы, жалея, что в своем наряде не может осмелиться зайти внутрь. Бедная мама, думает он. У нее не было шансов узнать, что на свете существует много такого, что нельзя купить за деньги.
Едва успев заселиться в свой номер и умыть лицо, Стерн отправляет СМС-сообщение Пинки, которая расположилась в номере по соседству. Марта заставила их поклясться, что, прибыв на место, они первым делом как следует отдохнут. Но Стерн решает, что лучшим способом приспособиться к разнице во времени будет поскорее, пока еще светло, отправиться на улицу. Когда он предлагает Пинки показать место, где он вырос, она воспринимает эту идею с большим энтузиазмом.
Каким-то чудесным образом аргентинский испанский Стерна разом почти полностью восстанавливается в его памяти, как только колеса лайнера, на котором они прибыли, касаются посадочной полосы. Это, догадывается Стерн, тот самый язык, который снится ему по ночам, но в котором он не может разобрать ни слова. На нем в его сновидениях очень невнятно что-то говорит его мать, чей голос почему-то сливается с голосом Клары. Он просит таксиста отвезти его в жилой район Бальванера, куда Стерны переехали, когда Алехандро было пять лет. Они перебрались туда из городка Энтре-Риос, где селились в основном выходцы из Европы. Отец Стерна работал там врачом. Мужчина с бородой и в пенсне, он каждый день пешком ходил на работу в клинику среди спешащих по своим делам босоногих индейцев. При этом, несмотря на то что на улицах было пыльно, он был одет в длинный белый халат – словно в толпе без определенных атрибутов своей профессии и соответствующих жестов почтения со стороны других людей он боялся забыть, кто он такой. Даже будучи ребенком, Стерн в полной мере ощущал тревогу и напряжение, которые испытывал его отец. После того как семью в 1928 году вынудили бежать из Германии, Стерн-старший напоминал разбитое стекло, которое кое-как собрали и склеили из отдельных осколков. Стараясь найти более надежные варианты для обеспечения более или менее безбедного существования, он перевез семью в Буэнос-Айрес, но все его надежды сразу же пошли прахом. Их считали деревенщинами, и к тому же явная неуверенность в себе и в своих действиях не давала отцу Стерна добиться доверия клиентов и построить стабильную медицинскую практику. Семья постоянно страдала от безденежья.
В той части города, где поселилась семья Стернов, проживало большое еврейское сообщество – примерно 300 тысяч человек. Его влияние распространялось и на соседний район, где евреев тоже было много, хотя они и не преобладали, его на местный манер называли «Вилья Креплах» вместо «Вилья Креспо». Туда Стерны в конце концов и переехали. В каком-то смысле их жизнь не так уж сильно отличалась от жизни американских приятелей Стерна, которые выросли в Бруклине или в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. В районе выходили три ежедневные газеты на идише, имелись кошерные мясные магазины и пекарни, а также крохотные синагоги, находившиеся совсем рядом с магазинчиками. Здесь жили бедные люди – владельцы лавчонок, фабричные рабочие, докеры и работники мясокомбината. Мать Стерна говорила про них, что все они продают собственный труд, чтобы выжить. Но все они, исходя из опыта, копившегося веками в разных странах мира, понимали, что рано или поздно и здесь случится вспышка антисемитизма – как уже было десять лет назад, когда толпы погромщиков, размахивая металлическими монтировками и дубовыми бочарными клепками, рыскали по району, разбивая окна и проламывая черепа. Во время Второй мировой войны, когда Аргентина вступила в союзнические отношения со странами Оси и в Луна-парке проходили гигантские нацистские сборища, мать Стерна собрала в шкафу одеяла и запас консервов, опасаясь, что однажды ночью на них и таких, как они, устроят облаву и погонят в лагеря. К счастью, Перон, что бы о нем ни говорили, все же был довольно терпимым по отношению к еврейской общине. Уже в США, будучи еще мальчишкой, Стерн не раз слышал оскорбительные замечания в свой адрес, но, как и находясь в Аргентине, никогда не считал, что то, что он еврей по национальности, должно как-то негативно влиять на его существование.
