Я что-то ответил и стал подниматься по лестнице на подгибающихся ногах. Ступеньки казались выше обычного, пару раз я споткнулся. Вспомнил, как поутру, ничего не соображая после попойки, карабкался по унылым лестницам гостиниц, где жил. Как и тогда, попав домой, первым делом попытался согреться. Прошел через провонявшую табаком душную квартиру, в сочившемся через жалюзи мутном свете направился на кухню за великолепной, украшенной грифоном и флажками бутылкой
Но озноб не проходил. И тогда я сделал страшную глупость: расплакался.
С постели я поднялся через четыре дня, жутко чихая, потом сел в автобус и отправился за старушкой–«альфой» с таким чувством, будто машина – часть меня, которую оторвало взрывом. На обратном пути остановился купить еще аспирина, еды и заперся дома, решив не выходить, пока мир не попросит прощения.
Мир старался как мог, если что. Деньки были теплые, небо – обезоруживающе голубое, но почему-то прекрасная погода только усугубляла грусть. Я слонялся по квартире, мучаясь от собственной бесполезности, и побороть это чувство не получалось. Даже когда я усаживался на балконе почитать или покурить, невольно задавался вопросом, зачем все это. По лестнице спускался только за почтой, сам не зная, что надеялся обнаружить в почтовом ящике, помимо обычной рекламы моющих средств, которую засовывал в ящик соседа. Однажды получил открытку от Грациано Кастельвеккьо. Он писал с Крита: «Здесь одни камни, не езди сюда». В другой раз обнаружил письмо от родителей, которое предпочел бы не получать: мама жаловалась, что не видела меня целый год, но главное, отец прислал денег, чтобы я купил ему серию ватиканских марок, а это означало, что придется вскочить ни свет ни заря и выстоять очередь перед тамошней почтой.
Но теперь я мог сделать для него так мало, что уже на следующее утро, зевая до дурноты, стоял среди немногочисленной толпы тихих маньяков-филателистов. Часов в десять, отправив марки заказным письмом, я поддался очарованию утра и решил посидеть у реки, почитать. На причале никого не было, я сел в шезлонг с книжкой на коленях, но сосредоточиться не получалось, в конце концов закрыл книжку и стал слушать негромкий шум сновавших по мостам машин, смотрел на гребцов, большими стрекозами скользивших по поверхности воды. Часам к двум я проголодался и отправился к синьору Сандро. Первой, кого я увидел, была Аннамария.
– Ну надо же! – воскликнула она, заметив меня.
Я не встречал ее с тех пор, как ее выгнали из газеты: в заметке о похоронах важной шишки в перечне скорбящих родственников и друзей, которые шли за гробом, она упомянула имя покойника.
– Как тебя занесло так далеко от дома? – удивился я.
– Да я теперь живу тут рядом, – объяснила она, – на виа… виа…
Порой казалось, что она и собственное имя вспоминает с трудом, впрочем, мы провели вместе не один приятный вечер.
– Планы на сегодня?
– Откуда мне знать. С тех пор как я села на диету, я пользуюсь у мужчин огромным успехом.
– Только у мужчин? – уточнил я, вспомнив, что у нее был роман со знаменитой театральной актрисой.
Она захихикала и спросила:
– Ну а как у тебя с девушками?
У меня и раньше ныло в груди, теперь боль стала острой. Тогда я решился, попросил жетон и пошел к телефону. Ответил учтивый мужчина; когда я попросил позвать синьору, он, как и положено, сколько-то секунд помешкал. Вскоре раздался голос Виолы.
– Это Лео, – сказал я; Виола, как обычно, рассмеялась. – Хватить смеяться всякий раз, когда я тебе звоню.
– Хочу – и смеюсь, – ответила она, – а ты куда запропастился? Всю неделю разыскиваю тебя в твоей проклятой редакции. Ты вообще на работу не ходишь?
– Болел, – объяснил я. – Я болел.
– И знать ничего не хочу. Хочу, чтобы ты приехал сегодня и составил мне компанию. Выпьем чаю. Я тут укорачиваю старые юбки.
Я, собственно, о другом и не мечтал, поэтому в пять часов, как раз когда маркизы приказывают подать карету для выезда, явился к Виоле.
Она сидела у окна и слушала радиоприемник, на ковре валялись горы юбок. Половина белого бархатного дивана походила на спасательный плот. Там-то я и сел выпить чаю.
– Арианна спрашивала про тебя сегодня, – сказала Виола, стягивая юбку, чтобы примерить следующую.
Было такое чувство, что стучавший целую неделю барабан внезапно затих.
– Как она поживает? – поинтересовался я.
– Страшно зла на тебя. Говорит, ты ее грубо бросил и не подаешь признаков жизни.
Что ж, мило с ее стороны представить все в подобном свете.
– А как у нее с сестрой? Все в порядке?
– Разумеется. Они вечно ссорятся, а потом мирятся.
– Она девушка непредсказуемая.
