Супруги Диаконо опоздали, мы вошли в зал, когда стоявшая на сцене девушка оплакивала ушедшую молодость. Это была безнадежно лопухнутая постановка «Трех сестер», любопытная лишь тем, что режиссер и актеры отчаянно пытались испортить пьесу, а та каким-то невероятным образом с иронией сопротивлялась. Кто возьмет верх, было неясно, все волновались и поэтому в антракте ринулись в бар. Разумеется, здесь собрались все приятели наших Диаконо – даже в толкучке, среди нескольких сотен умиравших от жажды людей они каким-то чудом держались вместе. В свете огромной хрустальной люстры Эва как будто подрагивала. Стоявший рядом с ней мужчина-птица держал два бокала – из одного Эва периодически рассеянно отхлебывала. На запястье у мужчины виднелся резиновый браслетик, словно когда-то его поймал орнитолог, окольцевал и выпустил, чтобы отследить миграцию. Арианны с ними не было. Я увидел ее после спектакля, когда пришлось толкаться у гардероба, чтобы добыть плащ Виолы, – не услышь я голос Арианны, я бы ее не заметил. Она была с невысоким толстым мужчиной в очках и шла по фойе, громко требуя водки. Единственным следствием ее появления стало то, что я потерял с трудом завоеванную выгодную позицию и в итоге забрал одежду одним из последних.
– Встречала гардеробщиков и половчее, – посетовала Виола, когда я помогал ей надеть плащ. – Давай быстрее, мы идем к Эве, пропустим по бокальчику.
– Я, наверное, домой.
– Только попробуй, – сказала она, и мы отправились к Эве.
Ее дом, невысокое белое здание, очень походил на дом, где жили Диаконо, но сад был просторнее, за кустами виднелся ожидавший лета бассейн для жильцов. Гостиную, как водится, заполоняли кресла и картины, среди которых были Де Кирико (вероятно, подлинный) и Моранди (вероятно, подделка). В креслах сидели знакомые персонажи: невозмутимый пятидесятилетний мужчина, которого все звали длинным, а не коротким именем, под которым он выступал как писатель-юморист; молодой левый журналист, которого звали Паоло и который, как шептались, знал секретный прием завоевания женских сердец; и седоусый романист, владевший патрицианской виллой во Фриули. Кроме них, здесь присутствовали бывшая жена теледиктора, вынужденная, чтобы получить алименты, всякий раз пытаться покончить с собой; бородатый избалованный поэт, служивший в аппарате компартии; симпатичный спецкор, у которого случился инфаркт в Южной Америке; и актриса, которая болтала только об Айви Комптон-Бёрнетт[14]. Рядышком на диване устроились смахивавший на русского юноша с гитарой, влюбленная в фотографа-гомосексуала топ-модель и разорившаяся аристократка, очарованная пилотом «Алиталии», которого никто в глаза не видел. К этой троице, составлявшей центр компании, на более или менее долгое время присоединялись другие гости, которых компания поглощала, а затем исторгала, повинуясь обеспечивающему непрерывность физиологическому процессу. Обычно такая картина наблюдалась зимой, летом все исчезали в разных направлениях. Курортный роман, путешествие, приключение – всякий повод годился, лишь бы отделиться от стаи. Однако, как только небо теряло металлический отлив и суровость, как только деревья принимались раскачиваться на пригонявшем тучи ветру, а дни завершались глубокими, лиловыми октябрьскими закатами, по всему городу снова звонили телефоны и утомленные члены компании, которым не терпелось поболтать, снова разыскивали друг друга.
– Ну что, искупил свой грех? – поинтересовалась Эва. Я не ожидал подобной фамильярности. – Как Арианна?
Той в гостиной не было, я сказал, что видел ее в фойе.
– А, точно, она была с режиссером спектакля. Вечно впутывает других в свои дела.
Значит, она и Эве все разболтала. Возможно, наутро после того, как мы провели вместе ночь, – возможно, сидя на постели, попивая чай и угощаясь мадленками. Вот молодец.
– Ты знаком с Ливио Стрезой? – спросила Эва, хватая за руку проходившего мимо мужчину-птицу, который высматривал подлокотник, чтобы на него приземлиться.
Имя было мне смутно знакомо, я вспомнил, что так звали знаменитого теннисиста, который уже завершил карьеру. Несколько лет назад он многого добился, даже играл в паре с Пьетранджели[15], а потом внезапно исчез из списков участников официальных турниров. Ага, вот, значит, куда он делся.
Спустя полчаса двери распахнулись и появилась Арианна.
– В Москву! В Москву! – воскликнула она.
Судя по физиономии шедшего следом режиссера, все время, пока они были вдвоем, она только и репетировала эту фразу. Волосы у нее были собраны, выглядела она счастливой.
– Скажите, Кабуткин[16], – произнесла она, опускаясь с трагическим видом в кресло, – вы любили мою мать?
– Скажи, Ирина, – произнесла в свою очередь Эва, подходя к ней, – кто это стучит по полу?
– Это доктор Иван Романович. Он пьян. Какая беспокойная ночь! Слышала? Бригаду переводят!
– О, это слухи, только слухи.
