Последнее слово полностью

Шамари предлагает кофе, и я соглашаюсь, а Одри просит зеленый чай. Я замечаю, что Шамари колеблется, прежде чем выйти из комнаты, как будто вдруг начинает сомневаться, стоит ли оставлять нас одних даже ненадолго.

— Мы не начнем, пока ты не вернешься, — убеждаю я.

Она улыбается мне с благодарностью и поспешно выходит, захлопнув за собой дверь.

— Вы не против, если я использую вот это? — спрашиваю я, показывая на диктофон.

— Нет, все нормально, — отвечает Одри своим чистым и контролируемым голосом.

— Отлично, спасибо. Я не начну запись, пока не вернется Шамари и вы не почувствуете, что готовы и вам комфортно, — информирую я.

— Хорошо, — отвечает она.

Наступает тишина, и под пристальным взглядом Одри я скрещиваю ноги, потом расцепляю их и опять скрещиваю.

— Я должна поблагодарить вас за то, что согласились сегодня со мной поговорить, — наконец выдаю я. — Для меня большая честь быть человеком, который отдаст должное вашему возвращению на сцену.

Она вскидывает бровь.

— Вы считаете, что этому нужно отдавать должное?

— Вы что, шутите? Людям снесет крышу от радости!

Наверное, выражение слишком неформальное для использования в профессиональной обстановке, но Одри, похоже, находит его забавным — что ж, значит, выбираем непринужденность.

— Шамари описывает вас как журналистку «с добрым сердцем». — Она откидывается назад и складывает руки. — Как по мне, это парадокс.

Я улыбаюсь. Я была к этому готова.

— Вы считаете, что журналисты, которые пишут о публичных личностях, — сущее зло? — спрашиваю я.

— Я считаю, что журналисты, которые пишут о публичных личностях, склонны к садизму, — объясняет она. — Это продает.

— Ведь киноиндустрии об этом хорошо известно, — парирую я.

Уголки ее губ подрагивают, но она подавляет улыбку. Затем делает глубокий вдох, выпячивает подбородок и заговаривает.

— Вы спросите меня о том, что произошло? — холодно заявляет Одри, будто бросая мне вызов. — Когда все пошло наперекосяк? Ваши читатели хотят знать именно об этом, разве не так? Мой провал заставляет их чувствовать себя лучше.

— Похоже, ваша проблема заключается в читателях, а не в журналистах?

Она поджимает губы, услышав мой быстрый ответ. Я пожимаю плечами и продолжаю:

— Как вам захочется. Мы все знаем, что случилось шестнадцать лет назад. Если вы хотите поговорить о том, почему это случилось, что к этому привело и как вы себя чувствовали, — пожалуйста. Шамари сказала мне, что вы бы хотели сфокусироваться на своей актерской карьере, так что я здесь за этим.

— И вы не расстроитесь, если сегодня уйдете отсюда без инсайдерской информации? — Она выплевывает эти слова. — С большой радостью напишете статью без упоминания об этом?

— Да.

— Я вам не верю.

Я знаю, что она пытается задеть меня, но не поддаюсь.

— Вы можете верить во что хотите.

— Вы серьезно заявляете, что напишете статью обо мне, не упомянув тот печально известный и знаменательный инцидент?

— Этот инцидент — единственное, что о вас известно? — резко спрашиваю я. — Есть сильные подозрения, что нет, так что я уверена: у меня будет много другого материала, на котором можно сконцентрироваться.

— Это скандал. А журналисты любят рассказывать хорошие истории.

— Только если они правдивые, иначе мы бы подались в литературу. Или, может, в кино.

Одри делает паузу.

— Вас ничем не смутить, Харпер, не так ли?

— Здесь вы ошибаетесь. Некоторое время назад мне нужно было написать статью про Музей мадам Тюссо. Вы там были? Я до смерти испугалась. Не знаю, кто вообще в здравом уме согласится, чтобы ему сделали восковую копию.

— Я есть в Мадам Тюссо.

— Я знаю.

Вопреки самой себе она смеется; в уголках ее рта образуются морщинки от удовольствия, а глаза становятся ярче. Все ее лицо меняется. Я начинаю смеяться вместе с ней.

В комнату вбегает Шамари с подставкой для горячих напитков.

— Простите, что так долго! Здесь на кухне не работает чайник, так что мне пришлось сбегать через дорогу. Вот… — Она передает кофе мне и чай — Одри, а потом садится на стул в углу комнаты со своим кофе. — Хорошо, можем начинать, если вы обе готовы.

— Я готова, а вы? — спрашиваю я Одри.

— Да, — тепло отвечает она и одаривает меня легкой, расслабленной улыбкой, которая — я уверена — удивляет Шамари. — Спустя все это время я наконец готова.

Инцидент с Одри Эббот произошел в ресторане в Мейфэре[9].

Она была известной голливудской звездой, признанной, выдающейся и высоко ценимой актрисой — никто не ожидал, что она может оступиться, поэтому, когда это все же произошло, случай был задокументирован и проанализирован в агрессивной, почти оскорбительной манере. Как будто она подвела не только себя, но и всех нас.

И, как происходит с любой женщиной в такой ситуации, таблоиды наслаждались ее грехопадением.