— Пока что только палатка, — говорит Машков.
— Владимир Сергеевич скромничает, снова вступает Римма, — замечательная палатка, не простая, вы увидите. Пол войлоком застелен, как здесь, для утепления сделан подпалатник. Газ, движок, свет. Это на такой-то высоте! Гостиница Машкова. Можно выпить чаю и даже молочка горячего. В прошлом году помороженных иностранцев молоком отпаивали. Все заходят, ночуют — и альпинисты, и иностранцы, и наши ребята. У нас ведь все рабочие — кандидаты наук, не меньше. Приезжают к Владимиру Сергеевичу как альпинисты и вкалывают простыми рабочими, грузчиками. Из самых разных городов — из Москвы, из Новосибирского академгородка, из Ялты, из Минска... В этом году у нас работают казанцы — очень хорошие ребята. Получают гроши, 60—70 рублей в месяц, зато Владимир Сергеевич дает им восхождение.
Машков хмурится, закуривает.
— С этими ребятами, — говорит он, — выговор себе схлопотал по альпинистской линии, звание старшего инструктора альпинизма сняли, запретили на два года быть выпускающим в республике. Хорошо мастера оставили.
— Несчастный случай?
— Если бы …
— Как раз нет. — поясняет Римма, — за все семь лет у нас ни одного несчастного случая. У альпинистских экспедиций было много, а у нас нет.
— Прижала меня федерация альпинизма. Дискредитирую я пик Коммунизма, с третьим спортивным разрядом вожу, а то и без разряда. Но у нас же не альпинистские восхождения, у нас наука, а на этот счет никаких правил нет. Как хочешь, так и крутись.
Машков рассказывает об организации станции «Восток», о перспективах расширения ее возможностей и создания постоянных условий для ведения научной работы. Его увлекает связь альпинизма с наукой, только альпинизма для него уже недостаточно. И сделано для ведения научных исследований на плато уже немало. В прошлые годы ставили палатки, их валило ветром, уносило и сбрасывало со стены. Потом рыли снежные пещеры. И вот, наконец, нашли в восточной части плато, на склонах пика Кирова на высоте 6100 метров прекрасную защищенную от ветра скальную площадку, рядом — небольшое озерцо, в июле оно днём оттаивает, можно брать воду. Здесь и установили станцию.
— Ты ратуешь за связь альпинизма с наукой. Рем Викторович тоже придает большое значение прикладному альпинизму. А у нас, в отличие от тебя, альпинистская сторона дела не продумана до конца. Нет плана восхождения, нет групп, нет выпускающего. Мы с тобой альпинисты, знаем к чему такое ведёт.
—Да, получаются ножницы.
—Мне думается, никаких разграничений между наукой и альпинизмом в данном случае не следует делать. Если учёный идет на восхождение, ему необходимо иметь соответствующую спортивную квалификацию, а коли уж группа ученых работает на такой большой высоте, она обязана придерживаться альпинистских правил. Никакого компромисса тут быть не может.
Володя не соглашается со мной:
— А где я возьму тогда двадцать мастеров спорта? Тебе хорошо говорить, а пойди найди их. По-твоему, выходит, федерация мне правильно влепила?
— Не знаю. Но здесь что-то недодумано и у тебя и у нас. Ты знаешь, я пятнадцать лет был начучем [6] альплагерей, насмотрелся.
Возьми любой несчастный случай, и ты обязательно найдешь нарушение в технике страховки, в недостаточной физической или технической подготовке и в тактике. Обязательно.
Володя смотрит на часы.
— Прости, — он протягивает руку и берет с кровати портативную рацию. Вытягивает штыревую антенну: — Яга, Яга, я база, я база. Как слышите меня? На приёме.
Из потрескивающей рации — на улице холод, ветер, но палатка Машкова стоит как вкопанная, — раздается хрипловатый голос:
— База, база, я Яга. Слышу вас хорошо. Владимир Сергеевич, приём.
— Что имеете ко мне, что имеете ко мне? Приём.
— Понял вас, понял. Всё нормально, всё нормально. Нам нужны сухари, у нас остались только сладкие, и какую-нибудь мазь для губ. Губы сгорели. И бензин. Приём.
— Понял вас, понял. Будет, будет. Завтра Юра с Витей выходят, принесут. Больше ничего? Приём.
— Больше ничего. Всё, всё, приём.
— К вам больше ничего не имею, связь кончаю. Будь здоров. ЭС КА (конец связи), до завтра.
Машков кладет рацию обратно на кровать.
— Пойдешь на Гору? — спрашивает он меня (он не поясняет, о чём идет речь; всем ясно, что такое Гора).
— Не знаю... Чувствую себя паршиво.
— Надо сходить, как же... «Акклимаешься», потренируешься, сходишь на Камень, а там потихоньку, налегке... Я с тобой пойду. Забросим тебе на "Парашютистов" пуховку, штаны, дадим шекельтоны [7]. Вот Римма была на Горе, ещё с нами сходит.
— Обязательно надо сходить, — с присущей ей экспансивностью начинает Римма. — Владимир Сергеевич шесть раз был на пике Коммунизма...
— Неужели шесть раз? — перебиваю я её.
Машков улыбается и лихо так говорит
— А что?! И в седьмой пойду и в восьмой. Ничего страшного. Саныч, ты увидишь.
— Вы знаете, я умирала наверху, просто умирала, — опять быстро и страстно говорит Римма, — а он подошёл ко мне и сказал: «Вставай, посмотри вокруг. Как прекрасна жизнь! Погляди на горы, на вершины». Я встала и пошла. И ничего.
В это время по брезенту палатки кто-то постукивает:
