...Я понимаю Кима. Вы посмотрите хотя бы, как рисуют альпинистов. Возьмите любой журнал, везде одно и то же: на всех рисунках альпинист лезет на гору, цепляясь ледорубом. Так все и думают, что по скалам ходят при помощи ледоруба.
Я решил воспользоваться случаем и вызвать ребят на откровенность.
— Раз уж заговорили об этом, скажите мне, что заставляет вас завтра лезть на эту стену?
Костя не стал долго раздумывать, он сразу сказал:
— Я, например, люблю природу и хожу, чтобы любоваться природой.
— Володя захохотал. Костя... ох! Какая же тут природа! На этой стене?!
Но Костя упрям, он стоял на своем.
— Очень даже хороша природа. Суровая природа. И я люблю на нее смотреть. Это моё дело, и нечего смеяться.
— Ну а ты? — спросил я Кима.
Ким был недоволен таким оборотом разговора.
— Потому, что люблю это дело, и все тут, — сердито ответил он. — Если я перестану ходить или не смогу, значит, мне конец.
Мы немного помолчали, обдумывая слова Кима. Потом я повернулся к Володе:
— А ты?
Машков был уже готов к вопросу.
— Вы читали, конечно, «Аннапурну» Эрцога? Может быть, помните, там есть предисловие Люсьена Деви — председателя французской альпинистской ассоциации?
— Ну как же... На это все обратили внимание, хорошо сказано.
— Так вот и мне кажется, что это самое правильное определение сущности альпинизма. Лучше не скажешь.
Я понял, что после высказывания Кости и сердитого ответа Кима, вызванного неумением изложить свои мысли, Володя из тактичности не хотел блеснуть умной цитатой. Но Ким тут же спросил:
— А что он говорил?
Тогда я процитировал: «В борьбе с вершиной, в стремлении к необъятному человек побеждает, обретает и утверждает прежде всего самого себя». Володя продолжил: «В крайнем напряжении борьбы, на грани смерти Вселенная исчезает, оканчивается рядом с нами. Пространство, время, страх, страдания более не существуют. И тогда все может оказаться доступным. Как на гребне волны, когда во время яростного шторма внезапно воцаряется в нас странное, великое спокойствие. Это не душевная опустошенность, наоборот — это жар души, ее порыв и стремление. И тогда мы с уверенностью осознаём, что в нас есть нечто несокрушимое, сила, перед которой ничто не может устоять».
...Выходим в темноте. Немного подташнивает, то ли от выпитого шоколада, то ли от того, что рано встали. Снег в кулуаре твёрдый, смёрзшийся, в нём с трудом выбиваются ступени. Несколькими сильными ударами можно проделать только отверстие для носка ботинка. Горы молчат, все камни вмёрзли в лед, и камнепада можно пока не опасаться. Но кулуар всё-таки лучше проскочить побыстрее. Мы связываемся, я нахожу подходящий выступ, перебрасываю через него веревку для страховки, и Ким, убрав айсбайль [10] в рюкзак, начинает подъём. Вначале стена не очень крутая, но камни лежат плохо. Ким идет мягко, как кошка, пробуя рукой каждый выступ, за который берется, и ступая так, чтобы камень не вырвался из-под ноги и не полетел вниз. Он забирает немного вправо, чтобы не быть над нами. Всё это делается им по привычке, машинально. Приемы скалолазания, работа с веревкой, выбор наиболее простого и безопасного пути, забота о стоящих внизу — одновременный учет всех мелочей достигается путем постоянных тренировок и опыта. Об отработанном приёме уже не думаешь, он выполняется сам по себе. Поднимаясь всё выше и выше, Ким закладывает идущую к нему веревку за надежные выступы скал. В случае срыва он повиснет на этой верёвке. Это позволяет ему выйти на всю её длину, на все тридцать пять — сорок метров. Наверху он находит удобное место и кричит мне, что страховка готова и можно идти. Я подхожу к нему с верхней страховкой и сразу же иду дальше, уже с нижней. Так же двигаются за нами Володя с Костей.
Через два часа мы подходим к стенке, на которой уже нет выступов и зацепов. Она крутая и почти гладкая. Ким достает из рюкзака набор скальных крючьев и карабины, навешивает их на грудную обвязку, надевает через плечо длинный темляк молотка. Здесь страховка будет осуществляться при помощи крючьев. Ким находит трещину в скале, подбирает для неё подходящий крюк сантиметров двенадцать — пятнадцать длиной и вгоняет его молотком в трещину. Крюк звенит и, повторяя изгибы трещины, намертво входит в скалу. Чем глубже уходит в неё крюк, тем звук его становится выше. Крюк «поёт». Это значит, он надёжен. Если бы звук был глухим, дребезжащим, то положиться на него нельзя. Тогда лучше его перебить или подобрать другой по толщине и форме. Но Ким с первого взгляда определяет, какой нужен крюк. Продев в отверстие забитого крюка стальной карабин и пропустив через карабин веревку, Ким начинает подъём. Я держу двумя руками идущую к нему через карабин веревку, она идёт по моим рукавицам, а я внимательно слежу за каждым его движением. В случае срыва Ким упадет на то расстояние, на которое он ушел от крюка, и ещё на такое же расстояние ниже крюка. Далеко от крюка уходить нельзя (не более четырех — пяти метров): при отвесном падении на глубину более десяти метров верёвка в момент натяжения может сломать ребра.
