Штаб твердым голосом Богачева настаивал на том, что нельзя терять время, и сообщил, что уже готовится пилот и машина. И вообще на плато будет оказана помощь – там должна быть группа МАЛа плюс группа Власова – и слышу, как кто-то добавляет в микрофон – плюс группа «ласточка 18».
Все эти три группы представляли мы с Валерой – «ласточка 18» были нашими радиопозывными.
Напряженное обсуждение шло предо мною как бы на двух уровнях: в эфире – в осторожном, почти протокольно выдержанном стиле – и рядом в палатке биологов, так сказать, открытым текстом, где выражалось неверие в успех – и летчик вряд ли полетит, да и посадочную площадку не сделать.
И тут я подумал, что эту площадку подготовить можно и вдвоем. Мы двинулись с восточной оконечности к центру плато. С нами пошел и третий, но потом он спасовал.
Мне очень хотелось помочь Рэму Викторовичу, мне очень хотелось помочь пилоту, и я помнил, что это моя вторая попытка строительства аэродрома в горах. Первый раз не повезло. Может быть, повезет во второй.
Я более десятка раз пересекал плато, знал особенности рельефа и понял, что есть место, где удастся организовать взлетную площадку. И что это надо сделать к утру.
Утро – оптимальное время для такого полета: при низкой температуре воздуха улучшаются летные характеристики вертолета и уплотнится, смерзнется снег на аэродроме.
Мы пришли в район ледника Трамплинный уже в темноте, поставили палатку, и я направился к краю плато, где нашёл небольшую возвышенность, к которой был удобный подлет и которая плавно уходила вниз к обрыву. Это позволило бы пилоту осуществить взлет, не набирая высоты, разгоняя машину под уклон.
Подобный приём часто применялся при старте планера. На планерной базе в Коктебеле, например, планерист стартовал с обрыва в сторону моря и в конце разбега оказывался в воздухе, имея большой запас высоты для маневра. Вот здесь был возможен аналогичный вариант.
Я обозначил контур посадочного круга, тут ко мне присоединился Валерий, и мы молча начали свой монотонный путь, утаптывая снег, по спирали от периферии к центру.
Посчитал площадь круга, площадь следа от ботинка, и с учетом темпа нашего движения получалось, что часам к семи-восьми утра мы должны успеть все сделать.
Покончив с математическими расчетами, в тишине и темноте принялся философствовать, чтоб скоротать время. Наше перемещение было похоже на перемещение пахаря на пашне. Сложилось так, что традиционное направление движения — по часовой стрелке или против — для западной и восточной цивилизации было различным. А так как мы топали против часовой стрелки, то я получил пищу для размышлений о том, что в напряженный момент непроизвольно отдал предпочтение восточному образу действий.
Мое философствование прервало появление в середине ночи людей из команды МГУ, пришедших сверху. К этому времени половина дела была сделана. Часть пришедших – среди них в темноте узнал Николая Володичева и Нуриса Урумбаева – присоединилась к нам, и к рассвету мы завершили проект. Имея запас по времени, даже расширили взлетную дорожку сверх необходимого минимума.
Сообщили по рации штабу о нашей готовности, и вскоре над нами несколько раз прошел вертолет, сделавший разведку. Он сбросил мешок с привязанной к нему запиской. В мешке была угольная крошка, а в записке — эскиз уже сделанной нами площадки и просьба посыпать черной смесью контуры круга и взлетной дорожки, так как при утреннем освещении утоптанный снег слабо контрастировал на фоне свежего. Записка была адресована ... Володе.
Мы выполнили просьбу и получили по рации подтверждение, что готовится первый рейс для больного. Нас просили провести загрузку вертолета максимально быстро, и в облегчённом варианте. По голосу говорившего в штабе чувствовалось огромное волнение.
Было понятно, что в случае неудачной посадки нам предстоит транспортировать с плато по ребру «Буревестника» и экипаж вертолета.
Наконец, в небе появляются два вертолета, летящих на разной высоте, и один из них – МИ-4 – осторожно приближается к нашему кругу. Другой – МИ-8 – сверху контролирует ситуацию. Потом мы узнали, что с него велась киносъемка.
Ревущий вертолет садится по-самолетному. Вращающиеся лопасти издают на высоте шести тысяч метров звук непривычной тональности. Да и сам вертолёт выглядит необычно – силуэт изменен из-за снятых задних дверей-створок, в кабине не видно второго пилота.
Машина касается утоптанного снега, и несколько человек почти бегом несут носилки с больным к открытому кормовому проему вертолета. В левой части проема стоит механик, который принимает носилки и одним рывком вдвигает их в глубину кузова.
В этот момент один из биологов, пришедший вместе с альпинистами МГУ, попытался использовать вертолет, как попутный трамвай, и отправить с ним багаж – свой ящик с биологическим материалом и экспериментальными мышами.
Не успел он сунуть этот ящик в правую свободную часть кормового проема вертолета, как механик ударом ноги выбрасывает его на снег, неуклонно реализуя принцип максимального облегчения машины.
