Мы пошли аппендикулярным разрезом и обнаружили колоссальное количество гноя. Отросток был изменен вторично, всё воспалено. Это сделало операцию сложной. Наркоз невозможно было дать — новокаин в считанном количестве. Продлили разрез кверху. Трудно было в техническом отношении, и ему много мучений. Обнаружили перфорированное отверстие в двенадцатиперстной кишке в десять миллиметров размером. Доступ невыгодный, но всё-таки удалось ушить надёжно двумя рядами швов. Провели санацию брюшной полости, промывание риванолем. Орудовали столовыми ложками. Трубочку подвели к двенадцатиперстной кишке как страховочный дренаж, на случай, если швы разойдутся. По ней вводятся антибиотики. Второй дренаж — в полость таза. Три часа ковырялись. Пришлось импровизировать, работали в простынях, расширители сделали из столовых ложек, маски сшили. Надо сказать, колоссальная воля у Андрея, всё вынес. Ну а нам просто ничего не оставалось, откладывать операцию до утра нельзя было, он бы умер. Пришлось пренебречь многими условностями.
Утром прилетел самолёт санитарной авиации; Андрея Мигулина увезли в Душанбе (его спасли в тот раз, а через несколько лет он погибнет на восхождении).
Сегодня ребята отдыхают, а завтра надо идти за Юрой. Но как они пойдут?! У Марка Дюргерова по возвращении на Фортамбек опухли ноги так, что не влезает ни один ботинок, у Славы Зарубина обморожены ноги, у Бори Струкова сильное сотрясение мозга. Нурис, уж на что здоровый парень, и тот держится за живот, врачи говорят — печень.
6 августа 1977 года.
Редеют наши ряды: улетел Севастьянов, улетели Васильев с дочерью, Зарубин, улетела вся спортивная группа.
—Как крысы с тонущего корабля, — ворчит Борис, — рюкзачок на плечо, ледоруб под мышку — и шмыг в вертолет.
Нурис ему возражает:
—Ты не прав, Боря! Лёва со Славой поморожены, а у других ребят из нашей спортгруппы отпуск кончился. Ведь мы рассчитывали к 1—2 августа все закончить.
Это действительно так. Но тем не менее, когда у меня спрашивают: «Вы полетите, Сан Саныч?» — мы молча переглядываемся с Нурисом. Как по-кинуть Фортамбек, не похоронив собственными руками Юру? А за Юрой идти уже некому, из 26 человек осталось семеро — Володичев, Ратников, Дюргеров, Струков, Урумбаев, я и Ирина Сосиновская. Но ребята идут за Юрой. Грузинская экспедиция, снова отложив свой выход на восхождение, присоединяется к нам в полном составе. А ведь у них первенство Союза, они готовились к нему не один год. Идут тренеры международного лагеря, бросив своих иностранцев, идут машковцы, ребята из украинской экспедиции. Не раз бывало — погибших оставляли наверху до следующего года, а иной раз и навсегда. Тело Валентина Сулоева пролежало год как раз на том же самом месте, где лежит теперь Юра.
7 августа 1977 года.
В трубу хорошо видно, как спускают спальный мешок с Юрой. Работают транспортировщики быстро и четко, к вечеру будут здесь. Прилетели брат Юры — Олег Георгиевич Арутюнов и жена — Наташа. Она не держится на ногах от горя, беспрестанно плачет. Наташа и Олег Георгиевич хотят похоронить Юру не здесь, а на Кавказе, там, где он жил, где работал, где все его знают. Мы не можем не считаться с желанием родственников, но возникает много дополнительных проблем: нет представителей прокуратуры, нет цинкового гроба...
Прибыла для расследования несчастного случая с Арутюновым специальная комиссия из университета.
По радиосвязи сообщают, что через несколько часов тело Юры будет на леднике. Решаю, что надо подготовить место, где бы он мог пробыть в ожидании всех необходимых в данной ситуации процедур. Собираю оставшихся, берём ледорубы и отправляемся на ледник навстречу транспортировочному отряду. В сераке, в большой глыбе льда вырубаем глубокую нишу, укладываем туда Юру, заваливаем льдом. Теперь остается только ждать. А пока мы сворачиваем лагерь, упаковываем снаряжение, забиваем ящики.
8 августа 1977 года.
Грузины, наконец, выходят на своё восхождение, на стену пика Абалакова. Мы с Нурисом идем проводить их. В трудные дни они показали себя отличными товарищами.
Нурис ушел на несколько минут раньше, а я задержался, записывал адреса. И вот я возвращаюсь в лагерь, прохожу мимо палатки Машкова, вижу, он стоит и издали смотрит на меня. Подхожу. Какой-то странный взгляд. Никогда не видел, чтобы у Володи были такие глаза и такое лицо — с опущенными углами губ, суровое и печальное. Спрашивает:
—Знаешь?
—Что?
Володя молчит несколько секунд, потом говорит:
—Умер Рем Викторович.
Я не понимаю его, смотрю на него и до меня не доходит, о чем он говорит.
—То есть, как умер?!
—Умер, — Володя отворачивается.
—Кто сказал?
—Слышали по радио, перехватили разговор. Наш радист.
Забыв о Машкове, я направляюсь к радисту, он сидит у них в большой палатке-столовой.
—Откуда сведения? — обращаюсь я к Овчинникову.
—Сведения достоверные, — отвечает Толя, — сейчас передало киргизское радио, из Фрунзе.
Выхожу из палатки и бреду в наш разорённый, опустевший лагерь. Страшно к нему подходить. Коля, Боря, Нурис...
