— Это нормально, что люди хотят большего! — ответил отец. — Если бы мы не хотели того, все человечество продолжало бы ходить с мотыгами. Но ты права, всему есть придел. Я помню, как жаждал попасть в ракетные. Упорно трудился, учился, готовил себя физически, без конца тренировался, использовал специальные диеты. Понятное дело, я стремился занять наилучшее место на службе. Потом я женился… А служба в ракетных тем временем делала свое дело. Я менялся неузнаваемо. Врачи стали проявлять беспокойство, прописывать никчемные пилюли. Все понемногу шло прахом. Твоя мать выходила когда-то за красивого статного офицера, а не за вялого лысого старика. Верная жена, хозяйка, цветущая молодая женщина… Я не знаю, почему она так оберегала меня всегда, почему не бросила, даже когда я сам настаивал на этом, еще больше заставляя ее страдать. Ночами она лила слезы, а днем всеми силами старалась держаться. Я понимал, что разрушаю ей жизнь. Думаю так и сейчас. Из-за меня она постоянно напряжена и обессилена. Уходя в могилу мало-помалу, я тащу ее за собой… Было время, когда я жаждал смерти. По-настоящему. Чтобы не мучать вас. Что проку от такого мужа, отца? Жить, зная это? Изводить весь бюджет семьи на проклятые антикоагулянты, чтобы эта бездарная кровь не сворачивалась в новом клапане? Вот какое было у меня стремление в итоге. И только ее воля, ее любовь, мольбы и уговоры…
Он резко замолчал. Опустил голову и сидел несколько минут совсем неподвижно.
Лере показалось, что сердце ее разорвется пополам в тот короткий, но бесконечно мучительный момент. Встрепенулась, встала, но боялась позвать его, подойти, коснуться его плеча. Затем он продолжил, медленно поднимая голову, устремляя перед собой отрешенные, полные печали глаза. И от его слов душа ее сжалась комком.
— В том, что она изменилась, виноват только я. В каждой ее трудной минуте нет более повинного. Я проводил слишком много времени на службе, вы бывали совсем одни, порой месяцами, и когда я не проходил тесты, и болезнь все обострялась, моему раздражению не было придела. Отставка по состоянию здоровья — не просто унизительно, а смерти подобно для военного. Наперекор всем стремлениям, усилиям, достижениям. И желать чего-либо в моем положении было уже бесполезно. Крепкого здоровья уже не вернуть. Осталось лишь надеяться на малую его толику… Но для чего? Я до сих пор не знаю, на что надеяться? Лишь на покой, и как можно скорее… Но ты! Ты полна жизни, у тебя сильная хватка и твердый характер. Ты знаешь, как все изменить! И я прошу тебя одно: сделай это! Еще одного шанса может не быть!
Ее словно обожгло невидимое пламя. Поддавшись порыву, она ринулась к нему и крепко обняла.
— Нет, это не ад, и не может быть адом, если здесь есть ты! Я буду стараться изо всех сил, папа, честно! Я все исправлю, я не позволю так бестолково всему пропасть, как однажды. Я не помню о тех терзаниях, что ты описываешь, вы с мамой слишком старательно прятали все проблемы, но я вас все равно недооценивала. И как же совестно теперь! Вы лучшее, что у меня есть. И, поверь, поверь, я вспоминаю и понимаю сейчас то, что не знала при той, другой жизни. И благодаря этому у меня появляется надежда. Настоящая надежда, о которой я и мечтать не смела.
Отец похлопал ее по спине.
— Вот и хорошо. Не торопись, делай все вовремя, — заключил он. — И не теряй свои воспоминания. Храни каждое мгновение, слышишь, храни…
Беседа снова увлекла их на весь день. Отец не на шутку был встревожен будущим:
— Развал Союза неизбежен, это давно всем ясно. Так же неизбежен, как смерть немощной старухи, что уже неспособна сама передвигаться… Только говорить об этом запрещено. Разумные люди и не говорят, а бегут за границу, как всегда водилось… Но все равно трудно поверить, что это возможно сделать в один день, поставить людей перед голым фактом — и умыть руки!
— И тем не менее, это было лучшее, что могло случиться, даже таким сложным путем. Вкус свободы ничто не заменит, как бы сильно ты не привык к удушающему газу своей камеры. И эта самая свобода многих отрезвила.
— Но ты сама недавно сетовала на свое время, называла его безнравственным.
