– Расскажи мне про Балтимор, – попросил он, зажигая потухшую сигарету. – Про этот город я ничего не знаю. В тридцатых мы часто бывали в Нью-Йорке, Ханне так нравился Эмпайр-стейт-билдинг. Когда ей было три года, нас пригласили на церемонию открытия небоскреба.
– Невероятно! – воскликнул Роберт. – Я тоже приходил туда с родителями. Мне было десять. Мы вполне могли встретиться. Что вы делали в Нью-Йорке? Работали в сфере недвижимости?
– Нет, я торгую предметами искусства, то есть торговал… Среди моих клиентов были крупные американские коллекционеры, в основном ньюйоркцы, – гордо ответил Сэм. – Крах 1929 года подорвал мои дела, но мне повезло: я был поставщиком галерей Финдли, Уайлденштейна, Перла. В последнюю поездку, летом тридцать седьмого, я продал картину Моне Ротшильду. Посредником выступил Уайлденштейн, мне удалось купить у него Хоппера – сколько же я за него отвалил! Влюбился в картину, лишь только ее увидел. Молодая женщина сидит на стуле и смотрит в окно. Вылитая Ханна! Купил и поклялся: никогда ее не продам! Когда придет время, подарю ее дочери, а она когда-нибудь передаст ее своим детям. Картина никогда не покинет нашу семью. Этот Хоппер – мой пропуск в бессмертие. Как же я гордился тем, что вернул его во Францию! Вот идиот! Знали бы мы, какое нам уготовано будущее, остались бы в Нью-Йорке.
– Значит, вы были богатым коммерсантом.
– То-то и оно, что был.
– Что стало с этими полотнами? К началу войны они еще были у вас?
– Вернемся к этому разговору потом, Ханна не любит надолго оставаться одна.
Шли недели. Роберта в конце концов признали в отряде своим. Ему уже поручали отвозить на мотоцикле донесения. Как-то ночью, когда на перекличке недосчитались одного из партизан, Роберт сел за руль грузовика и доставил, куда требовалось, два ящика гранат. В другую ночь он присоединился к группе, обеспечивавшей освещение импровизированной посадочной полосы. Прилетели два самолета, доставившие двоих – англичанина и американца. Пожимая руку соотечественнику, Роберт испытал тоску по родине; им едва удалось перекинуться парой слов. Соотечественника поспешно увели незнакомые Роберту люди, и он так и не узнал, с каким заданием тот прибыл.
Тем не менее большую часть времени он бездельничал, расхаживая для разминки по охотничьей сторожке. По вечерам он устраивался на пне, к нему подсаживался Сэм. Продавец живописи угощал его сигареткой и расспрашивал об операциях, в которых ему посчастливилось принять участие. Сэм чувствовал себя должником этого молодого американца, заброшенного судьбой в такую даль, на чужую для него войну.
Завязалась дружба. Роберт обрел в лице Сэма внимательного слушателя, каким никогда не был его отец.
– В Балтиморе тебя кто-нибудь ждет? – как-то спросил его Сэм.
От Роберта не ускользнул подтекст вопроса.
– Не робей, ты наверняка нравишься женщинам!
– Я не большой знаток женщин, Сэм. Никогда не был покорителем сердец и не могу похвастаться рекордным числом побед.
– Расскажи о последней. У тебя есть ее фотография?
Роберт достал из кармана бумажник. Оттуда выпало удостоверение личности. Сэм, подобрав его, присвистнул:
– Что я вижу? Робер Маршан! Ну, при твоем акценте я бы не советовал тебе предъявлять эти документы при контроле. В крайнем случае притворись глухонемым.
– Я так плохо говорю?
– Хуже некуда. Ну что, покажешь мне ее фотографию?
Роберт отобрал у него свое удостоверение и показал фотографию.
– До чего хорошенькая! Как ее зовут?
– Если бы я знал! Я подобрал эту фотокарточку в корабельном коридоре и сунул себе в бумажник – сам не знаю зачем. Захотелось, наверное, вообразить, что за океаном меня кто-то ждет. Банальнее некуда, верно?
Сэм вгляделся в улыбающееся личико на фотографии.
– Что скажешь о таком варианте: Люси Толливер, двадцать два года, доброволец-медсестра, единственная дочка электрика и домохозяйки?
– То и скажу, что по части банальности вы заткнули меня за пояс.
