А потом множество каменных лап вырастало из земли вокруг него, хватало за руки и за ноги, тянуло, рвало, сминало, и Страж Гарет кричал от боли, а Оливер продолжал ломать его сотканное из сухого хвороста тело, пока оно не прекращало похрустывать и не рассыпалось в труху.
— Ублюдок! — закричал Сивард и побежал вперед, разрубая с невиданной яростью все, что вырастало из-под земли, все, что было вокруг и могло бы быть сердцем чудовища. Безрезультатно.
Чёрный платок упал на шею Стража, и было видно, как слюна стекает по обезображенному лицу, точно у бешеного пса, загнанного в угол.
Кроуфорд же пробежал несколько шагов вперёд и вонзил меч в землю у себя под ногами. И точно из раны, потекла из под меча трава, вырастая верёвками, оплетая тело старого Стража, утягивать вниз, пробираясь ко рту, ушам, пустой глазнице.
В этот момент Оливер всегда бежал. Иногда к старику-Стражу, иногда прочь от него и чудовища, но всегда оказывался рядом с ним и всегда слышал уверенный голос.
— Бросай топор! Держи!
А затем старик вытаскивал из своей сумки стеклянное сердце и протягивал ему. Сердце билось, истекало кровью. В самом центре его был вбит большой, железный гвоздь и от этого места разбегались по всему сердцу трещины, а стоило Оливеру взять его, как оно тут же разлеталось на сотни холодных, обжигающе холодных осколков.
И старая детская кукла горела и смеялась ему в лицо тишиной.
Оливер знал, что у него больше нет правой руки, но ему потребовалось некоторое время, чтобы собраться с силами, убрать одеяло и посмотреть. Её действительно не было и это показалось ему странным: завораживающе жутким, но в то же время чем-то будничным и можно даже сказать естественным.
Он накрыл культю одеялом, и какое-то время просто лежал и смотрел в потолок, потом снова откинул одеяло в сторону, дотронулся до розовой кожи чуть ниже локтя. Странно и неправильно.
У него больше не было правой руки.
Оливер какое-то время гладил культю, словно в этом был какой-то смысл, а потом перестал, хотя и в этом смысла было не больше. Все вокруг казалось Оливеру ненастоящим, будто бы плывущим немного отдельно от него. Словно он и не живет, а смотрит на свою жизнь изнутри своего тела. Еще он хотел заплакать, но при этом не хотел, и так и лежал, смотря в потолок и стараясь не моргать, пока глаза не заслезились. Но это было не то.
Оливер вновь прикоснулся к обрубку, чувствуя, как все сжимается внутри, после чего вновь накрыл его одеялом.
У него не было правой руки. Как странно.
Его перенесли домой, к отцу и Абби, чтобы освободить место для тех, кому еще может потребоваться помощь. Оба Стража оставались у ведьмы, как если бы имдосталось сильнее, чем ему, но Оливер ничего не говорил по этому поводу. Собственно, ему и не с кем было поговорить: отец приходил кормить его и менять постель и делал все то, что должен был делать, но они не разговаривали, а лишь обменивались словами, когда в том была необходимость.
Абби… она не приходила. Вообще больше не покидала дом, а может быть даже и своей комнаты. Оливер слышал, как иногда она кричала и плакала по ночам, и как отец успокаивал ее.
Когда Оливер только смог поднять себя на ноги, он первым делом зашел к ней. Она выглядела обычно, как раньше, до того, как все это случилось. Он улыбнулся ей. Абби не закричала, нет, вообще не проронила ни звука — лишь сжалась в комочек, но взгляд, с которым она смотрела на него, сделал неправильными все те слова, что он хотел сказать. Оливер постоял немного перед ней в молчании, а после вышел из комнаты, не оборачиваясь, понимая, что внутри нее что-то безвозвратно сломалось, и лучше уже не будет. Через несколько дней по глазам отца стало ясно, что это понял и он.
Оливер пролежал в кровати еще несколько дней, прежде чем ему было позволено выходить, и за это время никто не пришел его навестить. Когда он все же показался из дома, все деревенские ребята мигом окружили его, даже Маркас среди прочих, и засыпали вопросами: про Стражей, про кащия, про лес и битву. Была пара вопросов о руке, но никто и словом не спросил про Абби, и Оливер догадался, что они все знают. Но все равно стояли рядом с ним, хлопали его по плечу, а когда Нокс и Грант стали называть его героем, все лишь кивали головами и задавали новые вопросы. После того дня Оливер не выходил из дома, пока однажды утром не услышал стук топора.
