Испытывая ярость ввиду категорического отказа Манко, а также несомненную досаду по поводу того, что после трехлетних военных действий и сотен испанских смертей Манко Инка все еще продолжал находиться на свободе, Писарро решил излить свой гнев на самую удобную для этого персону — инкскую королеву. «[Поскольку] Инка [Манко] не шел на заключение мира, то самым сильным ударом, который можно было нанести по нему, должно было стать убийство его жены, которую он любил более всего», — писал Сьеса де Леон. Испанцы вывели перед ним Куру Окльо, дочь великого Уайны Капака, раздели ее, затем привязали к столбу, который был установлен специально для этой цели. Все действо разыгралось перед глазами Писарро и его офицеров: представители племени канярис — исторические враги инков — начали избивать ее, — при этом инкская королева не произнесла ни слова. Затем они взяли на изготовку свои луки, установили стрелы с бамбуковыми наконечниками на тетивах, натянули тетивы и начали обстреливать королеву, целясь ей в конечности. Многие из присутствовавших испанцев — а это были закаленные конкистадоры — были потрясены таким изощренным и мучительным убийством инкской королевы. Один летописец прокомментировал это так, что это было деяние, «совершенно недостойное нормального христианина»; иными словами, это было наказание за восстание, «в котором не было никакой ее вины». Тем не менее мучительное убийство продолжалось, в то время как Писарро и его люди — все крещеные христиане — продолжали наблюдать за этим действом, не предпринимая никаких попыток, чтобы остановить это.
Юная королева, пронзенная стрелами, однако продолжавшая держаться с вызовом, сказала своим мучителям: «Вы изливаете свой гнев на женщину?.. Так поторопитесь же и прикончите меня, так чтобы вы смогли удовлетворить все ваши желания». Это был единственный выплеск чувств, который гордая инкская женщина позволила себе, — к немалому удивлению тех, кто собрался лицезреть это действо. Педро Писарро писал:
«В своем гневе… маркиз распорядился убить жену Манко Инки. Индейцы из племени канярис привязали ее к столбу и затем начали избивать ее и пускать в нее стрелы, пока она не погибла. Присутствовавшие там испанцы сказали, что эта индейская женщина не произнесла ни единого слова сожаления, она продемонстрировала исключительно сдержанное поведение. Можно только восхищаться женщиной, из уст которой не вырывается ни слов, ни стонов, какую бы боль ей ни причиняли смертельные раны!»
Чтобы еще больше наказать Манко, Писарро приказал погрузить расчлененное тело королевы в большую корзину и пустить вниз по течению реки Вильканоты, чтобы в итоге его смогли подобрать люди Манко. Через несколько дней Манко показали тело Куры Окльо, и он «был охвачен крайним горем ввиду смерти его жены. Он рыдал и метался над ее телом: он очень ее любил. В итоге он направился [с ее телом] к Вилькабамбе».
Но гнев Писарро, вызванный поднятым Манко восстанием, еще не насытился. Вернувшись в Куско, он узнал, что Вильяк Уму и некоторые другие инкские предводители, ныне содержавшиеся в инкской темнице, жестко осудили казнь их королевы. Писарро приказал, чтобы верховного жреца и прочих высокопоставленных инкских деятелей привели на главную площадь Куско, где они все были сожжены. Затем Писарро выволок генерала Тисо, последнего из выдающихся инкских полководцев, сдавшегося за девять месяцев до этого, и также сжег его живьем.
Искоренив по большей части очаги второго восстания Манко — в ходе серии жестоких карательных кампаний, — шестидесятиоднолетний Франсиско Писарро вскоре вернулся в свою столицу на побережье, в Город Царей, где он должным образом приступил к своим обязанностям губернатора. Но вскоре пожилой маркиз столкнулся с новой проблемой, не менее серьезной, чем та, что была вызвана восстанием Манко. По улицам города циркулировали слухи о том, что его испанские жители давно уже устраивают тайные встречи и планируют на них убийство маркиза.
