– Это тебе и твоему брату, – сказала она. – Наденете их вечером, если все пройдет удачно. Товарищам скажете, что получили их в подарок…
– От моего дяди.
– Именно.
Вновь дружески проведя пухлыми пальцами по лицу пажа, Екатерина заключила:
– Как я рада, что у меня есть ты, малыш, который все понимает с первого же слова! Ступай. Увидимся вечером.
Марио опустил коробочку со свечами в один карман камзола, цепочки – в другой, поклонился и вышел.
Вечером в Лувре, на игре короля в фараона[28], присутствовал весь двор. Вокруг стола, за которым рассеянно просматривал карты Карл IX, стояли герцоги Анжуйский и Алансонский, король Наваррский, герцог де Гиз, адмирал де Колиньи, маршал де Таванн, маршал де Ретц и десятка два прочих знатных вельмож.
К фараону король был весьма равнодушен и, как правило, предавался этой игре лишь для того, чтобы убить время.
Справа от салона, сидя в кругу своих фрейлин, чинно беседовали королева Елизавета, Маргарита Валуа и герцогиня Лотарингская, слева о чем-то шепталась с Жаком Пинаром, одним из государственных секретарей, королева-мать. Дела личные отнюдь не мешали Екатерине участвовать в делах политических, более того, не будет преувеличением сказать, что властолюбие для нее всегда стояло выше удовольствий.
Всякий раз, когда, объявляемый привратником, входил какой-нибудь припоздавший вельможа, он прежде всего приветствовал поклоном короля, затем – молодую королеву, потом – королеву-мать.
Маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо прибыли в девять часов с графом д'Аджасетом. Услышав имя Карло Базаччо, Жанна де Бомон покраснела; Шарлотта де Солерн покраснела, в свою очередь, при объявлении имени Луиджи Альбрицци.
Прервав свою беседу, королева-мать ответила на поклон последнего легким кивком и сказала:
– Что нового слышно о вашем зяте, графе Лоренцано, господин маркиз? Кажется, он болен?
– И очень серьезно, ваше величество, – ответил Альбрицци.
– Но что с ним?
– Никто не знает.
Екатерина повернулась к человеку, облаченному во все черное, который держался позади нее. Этим человеком был Жан Шаплен, знаменитый доктор, деливший с Амбруазом Паре честь отвечать за здоровье короля.
– А с вами граф Лоренцано консультировался по поводу своего состояния, мэтр Шаплен? – спросила она.
– Да, ваше величество, – ответил доктор.
– И что же?
– По моему мнению – мэтр Паре, к слову, полностью со мной согласен, – болезнь графа Лоренцано – из числа тех, причины которых не поддаются научному объяснению.
– И все же, если жизни графа Лоренцано угрожает опасность, нельзя оставлять его наедине с его болезнью под тем лишь предлогом, что никто о ней ничего не знает. Завтра же навестите графа Лоренцано, мэтр Шаплен, – это моя настоятельная просьба.
Доктор поклонился.
– Позвольте поблагодарить ваше величество за то участие, которое вы проявляете по отношению к моему зятю, – промолвил Альбрицци, кланяясь в свою очередь. – Я не сомневаюсь, что эта приятная новость, которую я поспешу до него донести, поспособствует его выздоровлению… если таковое возможно.
– Верно, господин Альбрицци, вы пришли, – послышался голос короля, которому этот разговор про больного и болезнь показался весьма неприятным, – чтобы дать нам немного того золота, которое вы привезли из Америки?
– Сколько вашему величеству будет угодно! – откликнулся маркиз и поспешил подойти к игорному столу, не забыв мимоходом бросить на мадемуазель де Солерн взгляд, который говорил: «Это не моя вина! Будь моя воля, я предпочел бы оказаться рядом с вами!» Сердцу не прикажешь. Как бы ни был Луиджи Альбрицци занят своей миссией неумолимого мстителя, видеть Шарлотту де Солерн и не любить ее он не мог. К исключительно великодушному стремлению спасти эту ни в чем не повинную девушку и ее брата от ненависти Екатерины Медичи, призвавшей себе на помощь адские познания Тофаны, вскоре добавились самые нежные чувства.
Вот почему несколькими секундами позже, в то время как Филипп де Гастин – или Карло Базаччо, – продолжая играть в Лувре, рядом со старшей сестрой, ту роль обольстителя, которую, как мы видели, он уже начал играть в Монмартрском аббатстве рядом с сестрой младшей, применял свои галантные маневры в отношении Жанны де Бомон, Луиджи Альбрицци, присоединившись наконец к Шарлотте де Солерн, выражал ей, скорее взглядами, нежели словами – он был не так скор, как Филипп де Гастин: правда всегда менее дерзновенна, чем ложь! – страстную и преданную любовь, которую она ему внушала и которая, как он, к радости своей, чувствовал, была взаимной.
Но в одиннадцать часов король игру оставил. То был сигнал к всеобщему уходу. Все встали. Пользуясь моментом, Луиджи подошел к Рудольфу де Солерну, с которым он, в присутствии королевы-матери, обменивался лишь ничего не значащими вежливыми фразами, и быстро прошептал:
– Передайте мадемуазель де Солерн, что сегодня вечером она ни в коем случае не должна забыть о предписаниях доктора Зигомалы. Это очень важно!
– Обязательно передам. Спасибо! – ответил Рудольф тем же тоном и украдкой пожал своему тайному другу руку.
