– Как и я, – промолвил Ла Кош. – Конечно, нас могут арестовать, даже бросить в тюрьму, но разве мы совершили какое-то преступление? Разве что-то доказывает, что мы явились сюда с преступными намерениями? Вы и сами признали, малыш Тартаро, черт вас побери, что нас заманили в ловушку. Да, мы оказались настолько глупы, что угодили в нее, но дальше-то что?.. Осуждают ведь не за намерения, а за дело! И, как и мой достойный друг и ученик, шевалье Сент-Эгрев, я могу поспорить, что этот итальянец, господин маркиз Альбрицци, меня, капитана Ла Коша, верного слугу барона дез Адре, и пальцем не тронет.
– Может, вы, шевалье Сент-Эгрев, капитан Ла Кош, и меня не боитесь? Может, полагаете, что и я вас пальцем не трону?
Стоит ли нам говорить, кто произнес эти слова, тоном резким и жестким?.. Он говорил, не спеша показываться, специально держась позади группы аркебузиров.
И уже по интонациям его голоса Сент-Эгрев и Ла Кош ощутили вдруг, как покидает их гордая уверенность, и в ту же секунду ледяная дрожь пробила все их члены.
Но когда он возник перед их глазами, то они даже не вскричали, а буквально взвыли от ужаса, произнеся это имя:
– Филипп де Гастин!
Он медленно приближался к ним, в одежде, совершенно идентичной той, какая была на нем вечером 17 мая. По случаю, заботами Зигомалы, и волосы его вновь приобрели естественный цвет и оттенок. Не поддержи Скарпаньино Сент-Эгрева, а Тартаро Ла Коша, эти презренные негодяи упали бы в обморок.
Наконец Филипп остановился и, горько улыбнувшись, промолвил:
– Да, это я! Вы помните, негодяи, что я обещал барону дез Адре, что он еще увидит меня? И он меня увидит, даже не сомневайтесь! Увидит, чтобы узнать, как я отомстил ему! Сент-Эгрев, бастард сеньора де Бомона… Ла Кош, капитан стражи сеньора де Бомона… Прежде чем подвергнуть ваши тела самому жестокой пытке, которую я смог придумать в наказание за ваши злодеяние, я заставлю ваши души испытать стыд и позор. Стыд и позор, которых вы не жалели для нас – меня, моего отца, братьев, друзей, – стоявших, со связанными руками там, на платформе донжона в Ла Мюре. Вы, шевалье Сент-Эгрев, капитан Ла Кош, издевались над нашими женами, матерьми, сестрами и дочерьми, а затем убили их всех. Теперь – ваш черед умирать, подлые убийцы, и я убью вас без колебаний, но прежде, трусы, я плюну вам в лицо!
С этими словами Филипп де Гастин действительно плюнул в лицо капитану и шевалье.
Новый рык, на сей раз – ярости, вырвался из их груди… И тем не менее они были так подавлены страхом, что даже не нашли в себе сил поднять голову после такой обиды… самой оскорбительной, какую только можно вообразить.
Филипп бросил свирепый взгляд на их искаженные беспомощной злобой лица, а затем продолжал:
– Да, я чудом избежал смерти, чтобы наказать вас. Я один остался в живых, но и этого достаточно, чтобы все вы умерли. Все! Вы будете первыми. А не хотите ли вы узнать, что я приготовил для сыновей и дочерей твоего отца, шевалье Сент-Эгрев, твоего господина, капитан Ла Кош? Это случится не далее как через две недели. Мадемуазели Жанна и Екатерина де Бомон будут обесчещены, а так как господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт пожелают отомстить за бесчестие сестер, я убью их вот этой же рукой и этой же шпагой. Да, я убью их! Но они умрут как солдаты, единственной виной которых было то, что в их жилах текла проклятая мною кровь, тогда как ты, бастард, и ты, слуга барона дез Адре, тогда как вы, его орудия и приспешники, умрете как разбойники! Вы заставили меня прыгнуть,
Восемь человек – по четверо на каждого – взвалили на свои плечи, словно баранов, которых несут на бойню, капитана и шевалье, столь неспособных сопротивляться, будто их уже лишили жизни. По широкой лестнице эти восемь человек спустились к саду, где в указанном месте их уже ожидали товарищи.
Оказавшись на свежем воздухе, Сент-Эгрев и Ла Кош, однако, несколько оживились. Какая судьба была им уготовлена? Филипп де Гастин обещал им жестокое наказание, самое жестокое, какое только можно себе вообразить. Что это за наказание? Как с ними поступят – повесят, расстреляют, забросают камнями или же четвертуют?
Они находились на просторной лужайке, посреди которой, насколько могли различать в темноте их испуганные взгляды, размещался бассейн шагов в сорок периметром. Капитана и шевалье уложили на траву у края водоема, и они смогли встать на ноги.
В ту же секунду, словно по волшебству, всю лужайку залило красноватым светом. О, ужас! Свет этот исходил от резервуара, резервуара, сделанного специально – с железными боковыми поверхностями, наполненными до краев, но не водой, а неким черным веществом, которое горело, распространяя сильный и резкий запах.
