Именно Луиджи, нарушив заранее согласованный план, тайно приказал двум женщинам, перевезшим девушек из дома на улице Святого Стефана Греческого в особняк д’Аджасета, привести последних в подобное состояние.
Будем, опять же, справедливы: в то время как Рэймон де Бомон – уже протрезвевший к этой минуте – и Людовик Ла Фретт – который и не был пьян – бросились задергивать занавески над картиной, от которой их лица залились румянцем, по рядам присутствующих, с любопытством взиравших на это завораживающее, но печальное зрелище, прокатился ропот облегчения.
Чувство жалости возобладало в них над ощущением похотливости. В душе оправдывая месть Филиппа де Гастина по отношению к дочерям и сыновьям барона дез Адре, все до единого сеньоры мысленно проклинали графа за то, что для осуществления этой мести он использовал средства, отвергаемые моралью и нравственностью.
Тем временем, укрыв сестер, Людовик Ла Фретт и Рэймон де Бомон бросились, со шпагами наперевес, на неподвижного Филиппа де Гастина и, вероятно, убили бы его в приступе ярости, если бы, по знаку маркиза Альбрицци, братьев не удержали вооруженные люди.
Они побагровели.
– Подлец отказывает нам в удовлетворении?
Эта апострофа, похоже, привела Филиппа де Гастина в чувство.
– Нет, господа! – ответил Филипп хладнокровно. – Я не откажусь убить вас – после того как уже унизил. Вы назвали меня подлецом? Как же тогда вы назовете вашего отца, который и принудил меня своими поступками к подобным жестокостям?.. Да и слишком ли я жесток?.. Тут только две обесчещенные женщины, тогда как в замке Ла Мюр, по милости вашего отца их было больше!.. Я намерен вас убить, как убил уже двух заместителей вашего мерзавца-отца, однако дам вам возможность защищаться… Вас только двое, но сколько благородных и отважных сеньоров оставил ваш отец там, под пеплом сгоревшего дотла замка Ла Мюр?.. Благородных и отважных сеньоров, которым он даже не дал возможности умереть как настоящим солдатам? Я обращаюсь если и не к вам, то ко всем присутствующим здесь господам: разве не справедлива моя месть, сколь бы ни была она ужасна?
Никто не посмел ответить: «Нет!» Но никто не нашел в себе силы и сказать: «Да!» Все довольствовались лишь легким наклоном головы.
– Что ж, будь по-вашему, господин граф де Гастин! – промолвил Людовик Ла Фретт. – Проклятые сыновья всеми презираемого отца, мы готовы отдать вам нашей кровью долг нашего отца… Но неужели вам мало нашей смерти? Зачем вам понадобилось нападать на наших невинных сестер?
– Моя жена тоже была невинна, но ваш отец отдал ее своим разбойникам… вследствие чего она и лишила себя жизни.
– Ну, так убивайте же меня скорее, сударь! Я не стану защищаться… Мне давно уже опостылела такая жизнь!
При этих словах Людовик Ла Фретт смело направился к Филиппу.
Рэймон де Бомон остановил его.
– Позвольте, Людовик, как старшему мне первому принадлежит право сразиться.
– Вы правы, брат! – согласился Ла Фретт, отступая.
– И, – продолжал Рэймон, – что бы там ни думал господин граф де Гастин, я намерен доказать ему, что одного из Бомонов убить не так просто, как оскорблять женщин…
На губах Филиппа заиграла меланхоличная улыбка.
– Увы, господа, – отвечал он, – я отнюдь не бахвалился, когда говорил, что убью вас. – Дело в том, что я уверен в этом. Дело в том, что я просто обязан вас убить, чтобы иметь потом возможность сказать вашему отцу: «У вас нет больше сыновей!»
На глазах толпы дворян, глазах, еще недавно блестевших от выпивки и веселья, а теперь серьезных, печальных, началась страшная битва, которой никто не осмелился помешать.
Рэймон нападал, Филипп лишь защищался со всем свойственным ему хладнокровием, однако уже через несколько минут, пораженный в самое сердце, старший сын барона дез Адре замертво упал на пол.
Ла Фретт опустился перед ним на колени, поцеловал в лоб, встал и промолвил:
– Моя очередь!
– Граф де Гастин! – не удержался маршал де Таванн. – Может, достаточно одной жертвы?
Филипп молчал, но Людовик Ла Фретт, обведя присутствующих высокомерных взглядом, ответил:
– Полноте! Кто здесь посмеет помешать мне умереть, когда я сам этого желаю?
И он ринулся на своего врага, но уже через минуту тоже упал замертво, заколотый в грудь. На сей раз среди собравшихся пронесся невольный ропот осуждения.
Филипп, бледный, но спокойный, повернулся к гостям:
– Господа, я отомстил за тех, кого любил, отомстил, потому что считал себя обязанным сделать это. Если кто-то из вас находит мою месть недостойной, пусть выскажет мне это откровенно – я за ответом не постою!
– А я, – промолвил Луиджи Альбрицци, становясь на сторону друга, – готов быть секундантом господина графа Филиппа де Гастина.
Глухой гул, вырвавшийся из десятков грудей, был ответом на эту провокацию. Несколько секунд казалось, что из самолюбия парочка-тройка гостей поднимут таким образом брошенную им перчатку.
Но господин де Таванн поднялся на ноги и, одним жестом успокоив зарождающееся возбуждение, сказал:
