Последние из Валуа полностью

– Извольте тогда присесть, господа, – промолвил Луиджи Альбрицци, жестом указывая присутствующим на два ряда стульев, расставленных слугами в глубине зала. – Если хотите, чтобы спектакль начался, соблаговолите вести себя как благопристойные зрители!

– Альбрицци прав! – сказал Бираг. – Присядем, господа, присядем…

– Не будем мешать мизансцене! – добавил Шиверни.

И каждый безумец, смеясь, нетвердой походкой направился к стулу. На правах победителей, Таванн и Рэймон де Бомон уселись в первом ряду.

Ла Фретт остался стоять. Инстинктивно он уже чувствовал, что присутствует при некой ужасной махинации, каком-то беспрецедентном событии. Кровь кипела в его венах, виски стучали, сердце билось так, что было тяжело дышать. Мизансцена – как говорил Шиверни, – мизансцена подготовленного спектакля и не смогла бы успокоить скрытые опасения более молодого и благородного из сыновей барона дез Адре.

Предоставив своих любовниц, как они называли Жанну и Екатерину, случайностям постыдной игры, шевалье Карло Базаччо намеревался предъявить их, как жалких рабов, алчному любопытству собравшихся!

Это было мерзко! Гнусно! Столь мерзко и гнусно, что Людовик Ла Фретт, хоть глаза его этого еще и не видели, отказывался верить своим ушам. Что такого сделали эти две несчастные женщины шевалье, если он готов подвергнуть их такому стыду? Какова цель этой отвратительной комедии?

Слуги уже убрали уставленный канделябрами праздничный стол, и теперь зал освещали лишь несколько торшеров, закрепленных на боковых стенах, тогда как одна из более широких стен, находившаяся напротив зрителей, была погружена во мрак.

Филипп де Гастин и Луиджи Альбрицци держались в той, свободной, части комнаты, что располагалась между дворянами и этой стеной.

Маркиз махнул рукой, и, по этому знаку перегородка, разделявшая зал надвое, исчезла: взорам нетерпеливых зрителей предстала роскошная кровать, под тщательно натянутыми бархатными занавесками, вышитыми золотом.

Филипп бросился к кровати, улыбаясь гостям:

– Они здесь – спят.

– Раздвиньте занавески! – закричали сеньоры. – Раздвиньте занавески!

– Одну минуту, господа, – промолвил Филипп. – В любом хорошем спектакле, как вы знаете, прежде чем начнется действие, имеется пролог. Пролог – это я, у которого есть для вас рассказ… Умерьте же ваше нетерпение, прошу вас! Если помните, я вам обещал, что этот вечер будет полон сюрпризов. И тот, который я предложу вам сейчас, весьма необычен, могу вас уверить.

В слегка легкомысленном тоне Филиппа проскальзывали мрачные нотки. Наиболее оглушенные действием вина ничего не ответили, тогда как менее пьяные ждали, когда оратор объяснится.

Тот продолжал:

– Я вам уже говорил, что был вынужден скрывать до этого дня свою личность… от некоторых персон, но это признание мало что вам сообщило, так как никто из вас раньше не знал меня лично, хотя, не сомневаюсь, господа, все вы слышали мое имя… Я не итальянец, и зовут меня не Карло Базаччо… Я француз, и мое имя граф Филипп де Гастин!

– Филипп де Гастин! – повторили несколько голосов, выражая глубочайшее удивление.

– Да, Филипп де Гастин, зять барона де Ла Мюра!.. Филипп де Гастин, которого весь свет считал убитым, вместе с его тестем, тещей, женой, со всеми родственниками и друзьями, подло умерщвленными бароном дез Адре в ночь с 17 на 18 мая, но который, как вы видите, остался в живых, чтобы отомстить за себя, отомстить самым ужасным образом!.. Господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт! Ваш отец вынудил мою жену, Бланш де Ла Мюра, заколоть себя кинжалом: она предпочла смерть позору. Ваш отец убил мою вторую мать, моего второго отца, моих братьев! Он предал жен моих друзей нечистым, гнусным ласкам своих солдат! Он ограбил и превратил в пепел дом моей жены!.. Господа де Бомон и Ла Фретт! В ожидании того, что я убью вашего отца, как уже умертвил его побочного сына, Сент-Эгрева, и его наперсника, Ла Коша, я теперь убью вас, убью на глазах ваших сестер, обесчещенных мною… Ваших сестер, мадемуазелей Жанны и Екатерины де Бомон.

С этими словами он резко отдернул занавески… Крик ярости и бешенства братьев покрыл восклицания исступленного восторга остальной компании: на кровати, обтянутой черным атласом, лежали нагие, абсолютно нагие, погруженные в летаргический сон, Екатерина и Жанна де Бомон.

Их самые сокровенные прелести – восхитительные прелести, достойные целомудренного обожания какого-либо возлюбленного, – были без малейшего покрова выставлены на сластолюбивое рассмотрение сорока распутников!

– Какая низость! Какая гнусность! – вскричали гости, бросаясь к кровати.

Будем справедливы: супруг Бланш и сам не сдержал возгласа мучительного изумления, обнаружив этих двух девушек преданными всеобщему созерцанию. Идея этого унижения принадлежала не ему, а Луиджи Альбрицци. Между Филиппом и Луиджи существовала договоренность, что взором присутствующих на ужине сеньоров предстанут спящие Жанна и Екатерина де Бомон – всего лишь спящие, но никак не лишенные всей одежды.