– Господа, как мы только что сами признали, право на стороне господина графа де Гастина. Его ударили – он ответил. Пусть мы и не согласны с тем, как был вынесен приговор, давайте будем все же уважать право!
С этими словами маршал поклонился маркизу Альбрицци и Филиппу де Гастину и направился к выходу; за ним, с хмурыми лицами, но со шляпой в руке, последовали остальные.
Мы оставили Тофану в небольшом доме на улице Святого Стефана Греческого – том самом доме, где в следующую ночь судьба сведет столь жестоко Жанну и Екатерину де Бомон, – мы оставили Тофану ужасно взволнованной происшествиями вечера, а больше всего – таинственным пророчеством о смерти ее детей…
Великая Отравительница погрузилась в грустные размышления. Ей тяжело было сознавать, что она окружена опаснейшими невидимыми врагами, которых она не в силах поразить именно потому, что их не знает.
Более часа Тофане, разбитой, обессиленной, не приходило в голову не одной ясной мысли. Она довольствовалась тем, что просто плакала, плакала, как простая мать, как простая женщина. Она! Она, которая так часто насмехалась над слезами женщин и матерей!
Тем временем ночь шла своим чередом. Пробило два часа. Ей казалось, что немного отдыха, если не сна, на кровати, ее успокоит. Но на кровати, в этом доме, она надеялась насладиться радостями любви, тогда как нашла лишь печаль и страх… Нет!
Она захотела уйти, уйти немедленно. Вернуться к себе. И она была права. Разве не признано, что дома, среди знакомых предметов, видишь и думаешь не так, как в постороннем месте?
Тартаро должен быть в соседней комнате. Тофана открыла дверь, что вела в нее. Ее оруженосец там действительно был. Сидя в кресле, он спал. Намереваясь его разбудить, она уже потянулась к его плечу, как вдруг остановилась.
Сложив руки на груди, удобно устроив голову на широкой спинке кресла, Тартаро имел физиономию столь безмятежную, столь радостную, что, против воли, Тофана растрогалась… Определенно, этот парень видел в данный момент сон, и сон приятный. Что же это был за сон? Люди иногда бывают болтливы, когда спят.
Задержав дыхание, чтобы не нарушить этот, возможно, разоблачающий, сон, Великая Отравительница замерла перед спящим. Он зашевелился, губы его продолжали улыбаться, шепча время от времени отдельные слова, фразы… без продолжения! Но разве нельзя, соединив их, понять смысл этих фраз?
«Луизон… Париж… Я вернусь… Наша свадьба… Мадемуазель Бланш… Господин Филипп… Все кончено».
Бланш! Филипп!
Глаза Тофаны заблестели, когда она услышала эти имена, сорвавшиеся с губ Тартаро. В то же время вызванная ими вспышка осветила и ее мозг. Она не догадывалась, еще не могла ни о чем догадаться, но уже подозревала.
«Есть какая-то тайна в поведении этого человека, – подумала она. – Тайна, которую я должна раскрыть, раскрыть этой же ночью!» Приняв это внезапное решение, Великая Отравительница отступила на несколько шагов, остановившись у самого порога.
Оттуда она прокричала:
– Тартаро!
Гасконец вздрогнул в своем кресле, открыл глаза, резко распрямился и, заметив хозяйку, пробормотал:
– Да, госпожа графиня?
– Мы уезжаем.
– А!.. Мы уезжаем! Хорошо! Но разве уж рассвело?
– Нет, еще только два часа. Но я подумала: хочу вернуться и уснуть в собственной постели. Вели подать мой паланкин.
– Хорошо, госпожа графиня. Только не боится ли госпожа графиня ехать вот так, посреди ночи. Быть может, будет не очень благоразумно…
– Я не спрашиваю твоих советов, – перебила его графиня. – Я приказываю тебе повиноваться.
– Очень хорошо! Простите, госпожа графиня…
В общем-то, ничего странного в том, что Тофана не очень уютно себя чувствовала в доме на улице Святого Стефана Греческого, не было, поэтому Тартаро повиновался, как ему и было сказано, не став больше ничего возражать. Носильщики паланкина – самого простого, арендованного – тоже спали, в одной из комнат первого этажа. Гасконец пошел их будить.
Через сорок пять минут Тофана была уже в своих покоях на улице Сент-Оноре, в доме флорентийца Рене… Где, по ее словам, ей не терпелось отправиться спать.
