Последние из Валуа полностью

– Это результат одного обета, – отвечала незнакомка серьезным голосом. – Только не смейтесь, мой друг: любой искренне исполняемый обет заслуживает уважения. Я поклялась дойти так от Парижа до Рима.

– Правда? И когда вы вышли из Парижа?

– Три месяца тому назад.

– Гм… Не много же времени – с вашей-то манерой – у вас ушло на то, чтобы преодолеть сто сорок льё! Однако вы правы: раз уж эта манера – результат данного вами обета, мне не стоит над нею смеяться. Разве что ног ваших жалко.

– У нашего Господа Иисуса Христоса они были в еще более жалком состоянии, когда его распяли.

– Да-да, конечно… Честное слово: я вами восхищаюсь! Это так прекрасно – страдать ради Господа! Да и этот поход в Рим вы, вероятно, предприняли для того, чтобы просить о чем-то святого отца?

– Да. Я совершила дурной поступок и теперь хочу попросить за него прощения перед папой.

– Ого!.. Я сильно удивлюсь, если папа вам его не дарует, так как, на мой взгляд, вы его заслужили… Но потерпите немного: еще шагов двести-триста – и мы будем у Лесного домика. Триста шагов для меня… так как вам их придется сделать как минимум на треть больше… Но что с вами? Вам нездоровится?.. Сможете идти?

Нищенка остановилась и, пошатываясь, согнулась вдвое.

– Да, нездоровится, – пробормотала она. – Знали бы вы, как я страдаю!

– Ночь хорошего отдыха пойдет вам на пользу.

– Вы уверены, что Жером Брион не откажет мне в гостеприимстве?

– Абсолютно уверен!.. Хоть он теперь и самый богатый человек в Ла Мюре, сердце у него по-прежнему золотое. Барышня для него ни на что не поскупилась, хотя и других, в общем-то, не обидела.

– Барышня? Что еще за Барышня?

– Действительно, какой же я глупец! Ведь вы не можете ее знать… Видите ли: Барышня – наша добрая фея, которая покровительствует Ла Мюру в целом и Жерому Бриону в частности. С тех пор как она тут поселилась, Жерому Бриону, не на что больше жаловаться: раньше у него было две коровы в стойле, а теперь – четыре. Его жена Женевьева и дочери Луизон и Антуанетта обзавелись красивыми праздничными платьями. А совсем недавно он еще и виноградник купил. Конечно, никто у нас не завидует счастью Жерома, так как, повторюсь, он – прекрасный человек, однако ж вот бы мной так заинтересовалась фея!.. Я тут намедни просил у нее пять экю, которых мне не хватало для покупки осла, так на отказ нарвался, хотя, казалось бы…

– Мы еще не пришли?

– Куда?

– К Лесному домику.

– Ах, да… я и забыл уж, за разговорами… Пришли: вот он, прямо перед вами!

– Постучите же скорее, прошу вас… так как… я не могу… Мне кажется… настал мой… последний час… Господи, сжалься надо мной!..

С этими словами нищенка вдруг упала наземь. Матиас Бержо несколько секунд смотрел на нее, не зная что делать, но затем решительно направился к обиталищу Жерома Бриона – уединенному домику, спрятавшемуся среди деревьев.

Хотя было еще не слишком поздно, двери и ставни этого жилища были закрыты, герметично закрыты: ни единого луча света не проникало в него снаружи, изнутри не доносилось ни единого звука!

«Неужели они все уже легли?» – подумал виноградарь. Он громко постучал в дверь. Никакого ответа не последовало. Матиас Бержо постучал снова.

Наконец, через несколько секунд, послышался голос Жерома Бриона:

– Кто там?

– Друг, Матиас Бержо, открывайте… открывайте скорее! Я привел к вам бедную больную женщину!

Дверь отворилась, и на пороге показались Жером Брион и его сын Альбер.

– Где эта бедная женщина?

– Вот тут, на земле… она, кажется, умирает.

– Но кто она такая?

– Да я и сам знаю не больше вашего! Хотя нет: я знаю – с ее собственных слов, – что она идет в Рим… делая четыре шага вперед и два назад… чтобы увидеть папу… дала зарок… Вышла из Парижа три месяца тому назад… В Монтеньяре, вроде бы ей сказали, что Лесной домик – этакий дом милосердия… Такие вот дела.

Объяснения Матиаса Бержо были не очень понятными, но их тем не менее хватило для того, чтобы Жером Брион и его сын поняли, какая возможность совершить добрый поступок им представилась.

– Зови мать и сестер, малыш, – сказал Жером Альберу и, повернувшись к виноградарю, добавил: – А ты помоги мне.

Двое крестьян направились к телу нищенки, которое осторожно затем подняли и перенесли в дом, в маленький зал, освещенный лампой, где уложили на диван.

Женевьева Брион и Луизон и Антуанетта, две ее дочери, столпились вокруг незнакомки, стараясь привести ее в чувство, – кто смачивал ей виски холодной водой, кто расстегивал одежду, дабы облегчить дыхание.

То была женщина лет пятидесяти с лишним, с седыми, абсолютно седыми волосами и глубокими морщинами по всему лицу. Должно быть, когда-то в молодости она была очень красива; ее рука, маленькая и худая, все еще сохраняла изысканность формы.

– Боже мой, матушка, вы только взгляните! – воскликнула вдруг Луизон. – Бедняжка! Да у нее все ноги в крови! О, какой ужас… Можно подумать, по терновнику ходила.

Действительно, на ногах незнакомки – после того как с них сняли тяжелые башмаки – со всех сторон обнаружились глубокие раны.