Последние из Валуа полностью

Женевьева и Антуанетта, и даже Жером Брион с Альбером, на крик ужаса, изданный Луизон при виде этих ран, ответили аналогичным возгласом.

– Это следствие зарока, данного этой несчастной! – пояснил Матиас Бержо. – И все равно, так страдать в искупление грехов – это уж слишком!.. Вот ведь какая совестливая!

Если бы кто приподнял веки путницы – с виду потерявшей сознание – в тот момент, когда виноградарь высказывал свое мнение, скорее рассудительное, нежели милосердное, относительно ее совестливости, он бы, несомненно, содрогнулся, увидев, какой огонь пылает в ее глазах. Огонь гнева и ярости, вызванный рассуждениями какого-то деревенщины. Стало быть, путница отнюдь не потеряла сознание: она слышала, что говорилось в комнате, и безмолвно злилась.

К тому же читателя, который – мы в этом даже не сомневаемся – уже догадался, какая личность скрывается под жалкими одеждами набожной странницы, направлявшейся через Ла Мюр к итальянской границе, отнюдь не удивила бы эта раздражительность, во всех отношениях соответствовавшая характеру Тофаны.

Так почему бы нам сразу не назвать по имени эту женщину, за счет хитрости попавшую в дом Жерома Бриона?

Дом, в котором проживала Бланш де Ла Мюр, жена графа Филиппа де Гастина.

Да, этой женщиной была Тофана.

Этой женщиной была Тофана, которая, дабы сделаться неузнаваемой, без раздумий пожертвовала остатками – все еще прелестными – молодости и красоты. Тофана, которая за несколько часов при помощи едких и обесцвечивающих веществ превратилась в безобразную старуху.

Старой ее делали седые волосы; безобразной – многочисленные морщины. Наконец, дабы всецело войти в роль, которую она намеревалась играть, Тофана не остановилась даже перед нанесением себе физических увечий, потому что раны на ее ногах были делом ее же рук.

Сама о том не догадываясь, Луизон была права, когда воскликнула: «Такое впечатление, что она шла по колючкам!». Тофана действительно умышленно и добровольно босой прошла через колючие кустарники и каменистые горные тропы Монтеньяра – разве не нуждалась она в том, чтобы над ней сжалились?

Поэтому замечание Матиаса Бержо, пусть и казавшееся весьма здравым, на семейство Брионов не произвело ровным счетом никакого впечатления.

– Кто бы ни была эта женщина, чем бы она себя ни попрекала, – ответил Жером, – она несчастна, больна, поэтому наш, честных христиан, долг – облегчить ее страдания как телесные, так и душевные. Спасибо тебе, Матиас, за то, что привел ее к нам.

– Да ладно, чего уж там! Если кого и благодарить, то жителей Монтеньяра, которые и подсказали мне, что эта женщина сможет обрести приют в вашем доме.

– Мы и их поблагодарим, не волнуйся. Спокойной ночи, Матиас!

«Ба! – думал виноградарь, удаляясь. – Похоже, благодаря этой Барышне, у Брионов теперь денег – куры не клюют. Радуются тому, что других бы повергло в тоску! На их месте, наверное, и я бы не отказался позаботиться об этой старухе».

Тот еще был завистник, этот господин Матиас Бержо! Теперь понятно, почему Барышня отказала ему в пяти экю на покупку осла.

Едва виноградарь ушел, Тофана тяжело вздохнула и открыла глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Женевьева, склонившись над ней.

Тофана сделала вид, что постепенно приходит в себя и, придав голосу растроганные интонации, ответила:

– Лучше, гораздо лучше! Но я вас обеспокоила, отяготила… простите меня!

Она попыталась приподняться.

– Мне хватит и небольшого уголка на вашем гумне, пучка соломы, – продолжала она.

– Ну-ну, не беспокойтесь, – произнес Жером. – Вас разместят там, где нужно. Жаль только – мы как раз с сыном об этом говорили, что сейчас в деревне нет одного нашего старого друга, который немного сведущ в медицине, а то бы он быстро вылечил ваши ноги.

– Да, – подтвердила Антуанетта, – жаль, что Жан Крепи уехал.

– Что ж, постараемся обойтись без него, – продолжал Жером. – Прежде всего вас нужно уложить в удобную постель. Моя жена и дочери отведут вас… отнесут, если вам трудно идти.

– О, я дойду и сама. Но прежде… Не должны ли вы ли узнать, кого приютили у себя. Я жена одного парижского торговца. Меня зовут Тереза Перье. Я…

– Можете досказать остальное позднее, если вам будет угодно, – прервал ее Жером Брион. – Сейчас же, повторюсь, вам необходимы отдых и покой. Идите, идите, госпожа Тереза. Поговорим завтра. Спокойной ночи.

Поддерживаемая матерью и дочерьми, Тофана поднялась по лестнице на второй этаж, где находились спальни, – Альбер уступил богомолке свою. Это ему предстояло провести ночь на гумне, пока к ночи следующей ему подобрали бы лучшее ложе.

В тот момент, когда четыре женщины исчезли в одной стороне, со стороны другой открылась дверь и вошла Бланш. Альбер подбежал к своей дорогой госпоже.

– Мадемуазель, привели бедную женщину, которая…

– Я все слышала, – жестом остановила его излияния Бланш и, улыбнувшись, добавила: – Ведь в качестве доброй феи я обязана все слышать и видеть, не так ли?