– А вот и нет, а вот и нет, мадемуазель! – воскликнула Луизон. – Батюшка все мне рассказал, и должна вам признаться, этот поцелуй господина Тартаро мне очень приятен!
– А, ты признаешься! Вы только посмотрите на нее!.. Так почему же тогда…
– Я делала вид, что не помню? Простите, мадемуазель, была не права, что верно, то верно. Но это ведь не преступление, правда же, – любить того, кто любит тебя?
– Конечно же нет.
– О, господин Тартаро писал также батюшке, что вскоре он приедет в Ла Мюр вместе с господином Филиппом! Как вы, должно быть, рады, мадемуазель! Скоро вы вновь увидите господина Филиппа!
– Да, – сказала Бланш. – Тартаро и мне пишет об этом в записке. Филипп постоянно обо мне вспоминает, и
В порыве этих приятных эмоций Бланш непроизвольно перевела взгляд на окно, вытянула вперед руки, и на секунду ей показалось, что она увидела того дорогого ее сердцу человека, которому были адресованы эти слова.
В это же время – каждый выражает любовь как может! – Луизон, пусть и не умея читать, пожирала глазами записку, написанную Тартаро, листок бумаги, которого касалась рука Тартаро.
Мы полагаем, хотя и не возьмемся того утверждать, что, воспользовавшись тем, что Бланш на нее не смотрит, молодая крестьянка даже осмелилась поднести эту записку к губам.
Легкий шорох, донесшийся из коридора, немедленно вернул девушек с небес на землю.
– Что это? – спросила Бланш. – Ты слышала, Луизон?
– Да, мадемуазель, очень отчетливо.
– Может, больной стало хуже? Сходи посмотри.
Луиза взяла лампу и торопливо вышла.
Через несколько секунд она вернулась и сказала:
– Нет, она спит. Спит так крепко, как только можно. Наверное, это ветер в деревьях гуляет.
– Что ж, – весело заметила молодая графиня, – пора и нам баиньки. Поболтали – и хватит. Спокойной ночи, Луизон.
– Спокойной ночи, мадемуазель.
Крестьянка направилась к двери.
– И знаешь что, дорогая, – добавила Бланш тем же задорным тоном, – это ведь совсем не грех – думать о муже. Я вот, например, о моем думаю каждую ночь!
– Может, и не грех, – простодушно заметила Луизон, – вот только мой муж мне еще и не муж вовсе, а только возлюбленный…
– Да, это верно. Но, так как не пройдет и месяца, как он станет тебе мужем…
– То и мне можно о нем думать, да, мадемуазель?
– Полагаю, что можно – чуть-чуть.
– О, тогда этой ночью я верну ему тот поцелуй в щечку, который он прислал мне через батюшку!
Действительно ли то был порыв ветра, что прервал невинные любовные девичьи излияния? Нет. То был стон человеческий. Раздираемая любопытством – любопытством злобным, – Тофана покинула свое ложе. Проплыв, словно призрак, по коридору, она припала ухом к двери спальни Бланш и прослушала почти весь разговор молодой графини с крестьянкой. В тот самый момент, когда первая выражала свои нежные чувства к дорогому супругу, глухой гнев Великой Отравительницы вырвался наружу в виде протяжного стона.
Ей удалось вернуться в постель достаточно быстро для того, чтобы не оказаться захваченной врасплох у двери. Но если Бланш и Луизон, каждая в своей комнате, засыпали с самыми приятными воспоминаниями и надеждами, Тофана, которой вспоминалось лишь плохое, которой думалось лишь о плохом, долго не могла уснуть. Веки ее сомкнулись лишь на рассвете. И, когда она уже проваливалась в сон, последним бормотанием, сорвавшимся с ее губ наряду с именами сыновей, Марио и Паоло, было такое:
– О,
Замок сеньора де Бомона, барона дез Адре, Тигра Грезиводана, как его называли, представлял собой любопытное жилище.
Во II главе этой истории мы в общих чертах описали, согласно Леону Гозлану, спальню барона дез Адре в замке Ла Фретт. Так как развязка рассказа возвращает нас в этот замок, позволим себе позаимствовать у знаменитого автора «Замков Франции» еще кое-какие детали.
«Как и замок коннетабля Ледигьера, – говорит Гозлан, – замок Ла Фретт заключал в своих обширных стенах, несколько раз замыкавшихся в себе самих, парк, сады, источники и все то, что в шестнадцатом веке могло скрасить суровую и монотонную жизнь феодальных сеньоров.
Что до интерьера, то это была вереница длинных комнат, высоких и холодных, соединявшихся одна с другой через небольшие двери, которые было легко пробить, дабы каждая часть замка имела, при необходимости, свое место защиты. Башни легко могли превращаться в неприступный бастион; все там было построено с целью обороны и отступления. Лестницы были крутые, узкие, извилистые и темные.
