Последние из Валуа полностью

Дез Адре не ответил, но, но сам того не желая, обратил взгляд на главную дверь зала, словно надеясь увидеть, как в нее входят солдаты.

– Чего вы ищете? – промолвил Филипп, разгадав мысль этого взгляда. – Вашего оруженосца и стражу? Вскоре мы вам покажем, что с ними сделали; но вы должны знать, что даже будь они сейчас рядом с вами, они бы все равно вам ничем не помогли…

– Вы что, перерезали их всех? – пробормотал барон.

– Нет. Мы не опустимся до того, чтобы мочить наши руки в крови простого народа… Они наказаны, и наказаны так, что больше не смогут совершать преступления по вашему приказу. Этого достаточно. Что до вашего мажордома, Левейе, которого мы подкупили, как пару месяцев тому назад вы сами подкупили Клода Тиру – помните? Мажордома графа де Ла Мюра, – то если поймаете его когда-нибудь, можете сами наказать за предательство.

Если поймаете его когда-нибудь… Стало быть, положение дез Адре было не столь безнадежным, как ему казалось; ведь если настоящее ему не принадлежало, зачем тогда ему говорили о том, что он может сделать в будущем?

Барон распрямился в своем кресле.

– Ну, и чего вы от меня хотите, граф де Гастин? Вы живы – это уже хорошо! Вы взяли реванш за Ла Мюр, застав меня врасплох в Ла Фретте; все честно! Я вас связал… вы сковали меня цепью. Я вынудил ваших солдат плясать… уж и не знаю, что вы там сделали с моими, но думаю, явно не осыпали розами. Что дальше? Если вы не намерены меня убивать, какую участь вы мне уготовили? Говорите же!

– Как же вам не терпится перейти к страданиям, барон! – промолвил Филипп.

– А, так вы уготовили мне пытку, – проворчал барон, неверно истолковав слово «страдания». – Что ж, я готов! Впрочем, вы уже позаботились о том, чтобы я не мог сопротивляться. И правильно сделали!

– Вы не ошиблись, барон: я действительно уготовил вам пытку. Но пытку моральную. Физически вы никак не пострадаете даже в том случае, если сами этого захотите.

Дез Адре горько улыбнулся, указав на свои окровавленные руки.

– Я не хотел оказаться связанным, и тем не менее меня довольно-таки жестоко связали. Но, впрочем, какая разница!.. К моральной пытке я готов в той же мере, что и к пытке физической. Могу поспорить, вы не вырвете из меня ни единого стона!

– Вы действительно полагаете себя столь мужественным? – теперь уже настал черед Филиппа горько улыбнуться. – Что ж, посмотрим. Я начинаю: барон дез Адре, вы убили моего отца, моих братьев и друзей в Ла Мюре… Кровь за кровь, око за око, барон: в Париже я убил вашего друга, капитана Ла Коша, и трех ваших сыновей – так как у вас их было трое… – Рэймона де Бомона, Людовика Ла Фретта и шевалье Сент-Эгрева…

Дез Адре вскочил на ноги.

– Вы убили Ла Коша? – вопросил он сдавленным голосом.

– Да!

– И трех моих сыновей?

– Да!

– Рэймона де Бомона?

– Да!

– Людовика Ла Фретта?

– Да! Шевалье Сент-Эгрева?

– Да.

Наступило молчание. На барона было больно смотреть – столько злобы и боли было в его чертах.

Злобы и боли демона под пятой архангела.

– Ха! Убили? И как же, осмелюсь спросить?

– Господ Ла Коша и Сент-Эгрева – наполовину железом, наполовину огнем. По правде сказать, эти мерзавцы заслуживали большей агонии. Железо их поразило под видом шпаги этого смельчака, оруженосца моего друга маркиза Альбрицци… – Филипп жестом указал дез Адре на Скарпаньино. – Что касается огня, то его изобретение принадлежит доктору Зигомале. Я хотел сжечь тех, которые сожгли Ла Мюр… Доктор придумал для них нечто вроде вулкана, который поглотил их, смертельно раненных.

Дез Адре слушал Филиппа с открытым ртом и блуждающим взглядом.

– А Рэймона де Бомона, Людовика Ла Фретта? – пробормотал он.

– Они были людьми благородными – я и убил их, как убивают благородных людей; в честном бою. В присутствии сорока свидетелей.

– Но они приняли смерть отважно, не так ли?

– Очень отважно, этого отрицать не могу.

– Прекрасно! Честь Бомонов спасена! Пусть я лишился сыновей, но имя мое осталось незапятнанным!.. Это хорошо!

Мы даже не знаем, как именно определить то выражение, с коим дез Адре, отец, которому только что сообщили, что его сыновья погибли, произнес эти последние два слова: «Это хорошо!»…

Это была гордость, но гордость, доведенная до такой степени, что она стала почти героизмом. Отчаяние дез Адре было таково, что он готов был разразиться оскорблениями и проклятиями… Бесполезными проклятиями, излишними оскорблениями, над которыми его победитель только бы посмеялся. Поэтому, задушив готовый вырваться наружу гнев в зародыше, дез Адре сумел – по крайней мере внешне – остаться спокойным.

Его рассчитывали сломить, но выдержка ему не изменила. Он был горд собой, и эта гордость вызывающе светилась на его лице.

Филипп посмотрел на него с невольным восхищением… Люди великодушные всегда готовы признать достоинства своих врагов, даже самых ненавистных.

Однако не для того, чтобы восхищаться тигром, Филипп явился в его логово, но затем, что его сразить. На какое-то мгновение, пораженный поведением дез Адре, граф де Гастин забыл о своей роли палача…

Но он быстро пришел в себя.