– Именно!.. О, местные крестьяне так будут рады вас видеть, господин граф, особенно папаша Фаго…
– Надеюсь, мы вместе посетим руины замка, Тартаро.
– Как скажете, господин граф!
– И, как знать! Быть может, в золе я обнаружу следы моей дорогой усопшей!
– Вполне возможно, господин! О, Боже, как бы я хотел уже быть в Ла Мюре!
Живость пожелания гасконца поразила Филиппа.
– Почему тебе хочется уже быть в Ла Мюре? – спросил он.
– Да потому… – пробормотал Тартаро, краснея – он чуть не выдал секрет, – потому… что, как вы сами сказали, господин, вы были бы счастливы оказаться там… где жила мадемуазель Бланш…
– Счастлив! – повторил Филипп, смахивая слезу. – Да!.. Счастлив ровно настолько, насколько можно быть счастливым на могиле…
Тартаро косился на хозяина и думал:
«Надеюсь, мадемуазель Бланш, не придется меня упрекать! Чего бы мне это ни стоило, я буду верен данному слову до конца! Она запретила мне говорить ее мужа, что она жива… я и не скажу!.. И все равно… я готов был быв даже отдать десять поцелуев в щечку мадемуазель Луизон за право все выложить прямо сейчас!»
Барон дез Адре провел ужасную ночь. Его мучили отчаяние, горе, стыд, бессильная злоба и сознание того, что полученное наказание вполне им заслужено. Но что еще его ждет? Какой еще удар может его поразить?
Лишь на рассвете, разбитый усталостью, он смог уснуть тяжким и беспокойным сном. В восемь он резко проснулся. Как и накануне, перед ним сидели Филипп де Гастин, маркиз Альбрицци и доктор Зигомала.
Как и накануне, и в том же порядке, зал заполонили солдаты и слуги. Как и накануне, двое оруженосцев, Скарпаньино и Тартаро, держались позади своих хозяев, готовые исполнить любое их указание.
– А! – произнес барон, попытавшись улыбнуться. – Теперь, похоже, я узнаю, какой монетой вы со мной поквитаетесь, господин граф де Гастин!
– Да, узнаете, господин барон, – холодно произнес Филипп, – и затем я удалюсь, чтобы больше никогда уже с вами не встречаться.
– Что же лишает меня так скоро вашего приятного присутствия? Говорите, я слушаю.
– Гм! Когда я вчера вошел сюда с руками, обагренными кровью ваших сыновей, с устами, влажными от поцелуев ваших дочерей…
– Граф!..
Дез Адре резко дернулся.
– Что с вами, барон? Что вы так волнуетесь? – продолжал граф де Гастин все тем же ледяным тоном. – Уж не желаете ли, случаем, снова разбить голову о кирасу одного из моих солдат?
– Признайтесь, сударь, – прошипел барон, – что вы совершенно лишены великодушия!..
Филипп резко рассмеялся.
– Великодушия… с вами!.. Разве вы были великодушны в Ла Мюре, когда позволили вашим солдатам надругаться над женщинами, рыдавшими над телами убитых мужей?
Дез Адре прикусил губу.
– Вы правы, – ответил он. – Вы воздаете жестокостью за жестокость – делайте же, что хотите!.. Я не стану больше упрекать вас… Но предупреждаю: горе вам, если я когда-либо получу возможность напомнить вам о себе!
– Что ж, в ожидании вашего реванша закончу начатое мною… Видите ли, барон: когда я ехал сюда из Парижа, то имел намерение убить и вас, и всех живущих в этом замке. Но потом я рассудил, что, как человек благородный, не должен больше проливать крови… Вот доктор Зигомала и навел меня на мысль свести с ума всех ваших слуг… Впрочем, с вами я поступлю по-другому, и, как я уже говорил вчера, только от вас зависит, как быстро мы со всем покончим.
– Что я должен для этого сделать? – живо вопросил дез Адре.
– Сущий пустяк: подписать этот текст.
Филипп вытащил из кармана камзола лист пергамента и, через Тартаро, передал барону.
Содержание данного документа было следующим:
«Я, Франсуа де Бомон, барон дез Адре, сим удостоверяю, что граф Филипп де Гастин поступил справедливо, убив моих сыновей, Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта, и обесчестив моих дочерей, Жанну и Екатерину де Бомон, в наказание за совершенные мною 17 мая сего года в замке Ла Мюр преступления в отношении его семьи».
Дез Адре прочел, пожал плечами и, бросив пергамент Тартаро (тот поймал документ налету), сказал:
– Я никогда не поставлю под этим подпись!
– Вы ошибаетесь, барон, поставите! – промолвил Филипп. – Поставите потому, что я так хочу! И раз уж вы не желаете подписать собственной рукой этот документ, удостоверяющий ваш подлый поступок, рука одного из моих солдат оставит на вашем лбу нестираемый след позора! Не понимаете? Сейчас поймете!
По знаку Филиппа, два солдата вышли из зала и вскоре вернулись обратно, таща под руки одного из сумасшедших.
Барон громко вскрикнул при виде несчастного: на лбу бедняги лаписом было выжжено слово «УБИЙЦА».
– Это совершил поутру доктор Зигомала, – холодно сказал Филипп. – Если вы не подпишете эту бумагу, на вашем лбу появится то же самое слово.
Сжав кулаки, Дез Адре застонал.
– О! У вас, господин граф, действительно все шансы на успех… и мне, конечно, придется исполнить… ваше требование… Но хоть одно утешает: ваша месть не вернет никого из тех, кого вы любили, тогда как я все-таки еще могу надеяться на свидание… со своими дочерьми… которых не перестал любить… несмотря на…
Он закрыл лицо руками.
