Последние из Валуа полностью

Наконец относительное спокойствие пришло на смену этому беспорядку, на который, впрочем, никто и не думал жаловаться.

– Но как ты здесь очутилась, моя Бланш? – вопросил Филипп у молодой графини.

– Пусть об этом, любимый, расскажет тебе мой спаситель, – промолвила та, поворачиваясь к Жану Крепи.

Словно по волшебству, воцарилась мертвая тишина.

– А произошло это так, – начал костоправ. – Вчера вечером я возвращался из Сен-Лорана, где три дня выхаживал одну страдающую водянкой женщину. Проходя мимо Уриажского замка, я вдруг услышал стон, исходивший, как мне показалось, из глубокого рва. Я остановился, всмотрелся во мрак и действительно увидел на дне этого рва цыганского Воеводу, Пиншейру… О, я его хорошо знаю! Мы часто встречались с ним в лесу. Христианин он или же нет, но тоже человек. Человек, который страдал, поэтому я счел своим долгом о нем позаботиться.

«Что ты тут делаешь?» – спросил я его.

«Один из солдат барона д’Уриажа всадил мне пулю в плечо!» – ответил он со стоном.

Я вытащил его изо рва и, осмотрев рану, вынул пулю, которая засела неглубоко; потом, наложив повязку, с горем пополам довел его до старой хижины, стоявшей возле большой дороги. Тут я уложил его в постель, так как он впал в лихорадочное состояние, и дал ему слово не оставлять его до тех пор, пока он не поправится настолько, что будет в состоянии сам дойти до лагеря. На следующий день, рано утром, мы оба проснулись от уханья совы, раздававшегося где-то неподалеку.

«Это меня ищут, нужно ответить!» – сказал Пиншейра и тоже проухал по-совиному.

Несколько минут спустя в хижину вошел цыган и объявил Пиншейре, что должен сообщить ему нечто очень важное.

«Говори, Камар», – сказал Пиншейра.

Камар взглянул на меня.

«Можешь смело говорить при нем, – успокоил его Пиншейра. – Жан Крепи обошелся со мной, как с братом, и я не намерен что-либо от него скрывать».

Камар принялся рассказывать о появившейся в их таборе Усыпляющей Души, Елене Тофане, которая, проведя у них ночь, под видом старухи богомолки проникла в дом Жерома Бриона и похитила проживавшую в нем Бланш де Ла Мюр, дабы отомстить за что-то графу де Гастину и его другу, маркизу Альбрицци, которые в то время находились в замке Ла Фретт.

«Но меня-то это как касается?» – спросил Пиншейра.

«А вот как: Усыпляющая Души похитила Бланш де Ла Мюр при помощи некоторых из наших, пошедших с ней по приказанию Матери… с которой Тофана очень дружна… и вот теперь Бланш де Ла Мюр находится у нас, в Гроте Фей, и Усыпляющая Души вместе с Матерью приговорили ее к самой ужасной из пыток, но, не смея привести свой план в исполнение без твоего, Воевода, разрешения, послали меня разыскать тебя и просить вернуться к нам как можно скорее».

«Выйди, прогуляйся немного», – сказал Пиншейра, когда Камар закончил свой рассказ.

«Ты ведь дружен с молодой графиней де Гастин?» – обратился он ко мне, когда мы остались наедине.

«Да, – отвечаю. – И готов пожертвовать ради нее своей жизнью».

«Понимаю. Впрочем, я тоже ее знаю, мадемуазель Бланш. Это ведь она, под именем Барышни, помогает бедным людям по всей округе?»

«Она самая».

«Что ж, ничего не бойся: из Грота Фей она выйдет целой и невредимой… Даю тебе слово Воеводы».

Забыв о его ране, я бросился Пиншейре на шею… К несчастью, если я не помнил, что ему еще больно, сам-то он помнил.

Он хотел тотчас же пойти в Грот Фей, но лишь в конце дня, когда, благодаря лекарствам, жар спал, смог отправиться в дорогу вместе с Камаром.

Он собирался избавиться от Усыпляющей Души, сделав вид, что подчинится ее воле.

Я тем временем должен был обзавестись одеждой для мадемуазель Бланш, так как, судя по тому, что нам рассказал Камар, цыгане похитили ее почти обнаженной… Затем я должен был явиться ко входу в Грот Фей, где бы она меня и ждала.

Папаша Крепи прервал свой рассказ, чтобы посмотреть своими большими, добрыми глазами на улыбавшуюся ему Бланш де Ла Мюр.