Последние из Валуа полностью

– Об остальном, господин граф, мои дорогие, мои дорогие друзья, думаю, вы уже догадались. Пиншейра сдержал свое слово. В восемь часов Тофана покинула Грот Фей, чтобы отправиться сюда. Я видел, как она выходила из подземелья, эта мерзавка, рядом с кустами, в которых я прятался, и должен признаться, я с трудом удержался от того, чтобы не наброситься на нее и не наказать, как она того заслуживала, за все то зло, которое она хотела причинить мадемуазель Бланш. Но ее наказание – дело других, не мое, поэтому я не жалею, что не воспользовался той веревкой, что была у меня при себе… Спустя полчаса Воевода вывел ко мне мадемуазель Бланш. О! Похоже, ему пришлось немало потрудиться, чтобы вырвать ее из рук цыган. Пусть он среди них и главный, но некоторые из них, ослушавшись его приказа, никак не желали расставаться с такой добычей. А Мать – старая негодница, которая делит власть с Воеводой – даже подстрекала их к бунту. Пиншейра вынужден был убить двоих, чтобы призвать к повиновению оставшихся, – ни больше, ни меньше! Словом, мадемуазель Бланш была спасена… она быстро переоделась в это платье, этот корсаж и этот чепец, позаимствованные мною у одной знакомой девицы… А потом нам пришлось остановиться на привал, когда силы оставили нашу дорогую мадемуазель, столь отважно державшуюся посреди опасности… Впрочем, может, мы и правильно сделали, что не спешили. Нам и Пиншейра говорил: «Дайте Тофане время добраться до Лесного домика. Пусть она ждет там сигнала, посредством которого я должен дать ей знать, что мадемуазель Бланш больше не на что надеяться на этой земле… Вот тогда вы и появитесь. И если в этот момент ваши друзья не умрут от радости, увидев вас, как знать, вдруг Тофана умрет от злости? Кстати, – он поискал взглядом ту, о которой говорил, и заметил ее, неподвижную и скрючившуюся, с закрывшимися уже глазами, в уголке, где она лежала на своем ложе, – она еще не померла, гадюка?

Каждый посторонился, давая костоправу пройти. Кончиком пальца он дотронулся до плеча Великой Отравительницы. Она не шевелилась. Он взял ее руку. Эта рука была ледяной.

– Все кончено! Умерла змея, умер и яд! Осталось лишь кинуть ее в какую-нибудь яму, и чем глубже та будет, тем лучше! Прости прощай!

С этим: «Прости прощай!» старый крестьянин собирался накинуть на лицо Тофаны складки ее черной вуали.

Но нет… она была еще не мертва… Ее голова медленно распрямилась.

Ее вновь открывшиеся глаза смотрели то на Бланш, то на Филиппа, то на Луиджи с выражением неистовой злобы.

– О! – произнесла она замогильным голосом. – Похоже, мне так и не удастся отомстить. Но по крайней мере, прежде чем умереть, я смогу вас еще раз проклясть, вас, которых не смогла поразить. Вас… и весь этот мир, из которого я ухожу, сожалея, что принесла в него мало зла!.. Горе тебе… горе, маркиз Альбрицци, убийца моих детей!.. Горе тебе… горе, Филипп де Гастин!.. Бланш де Ла Мюр, горе…

– Замолчите, замолчите, Елена Тофана! Довольно проклятий! Довольно ненависти!.. Во мне говорит голос Бога!.. Взамен слез боли, которые я пролила по вашей вине, он приказывает мне вызвать в ваших глазах слезы раскаяния!..

Эти слова, подойдя к Тофане, произнесла Бланш де Ла Мюр. Приблизившись твердой и спокойной походкой.

Скривив фиолетовые губы, Великая Отравительница расхохоталась.

– Слезы раскаяния… вы моих глазах… в моих!.. Ха-ха, если тебе удастся вызвать это чудо, девчонка, я поверю в могущество твоего Бога!.. Твоего Бога, которого я отрицаю!.. Твоего Бога, которого я ненавижу… потому что он не сжалился над моими сыновьями!.. Твоего Бога, на которого мне начхать!..

Не отвечая на эту хулу, Бланш медленно опустилась на колени перед умирающей.

И, по ее примеру, вокруг нее каждый – мужчины и женщины, сеньоры и крестьяне – преклонил колено и свел вместе руки.

Тофана хотела продолжить свои насмешки.

– Тихо! – сказала молодая графиня. – Слушай, грешница! Плачь! И будешь прощена!.. Боженька, Боженька праведный, но, прежде всего, Боженька милосердный! Боженька, услышь мою молитву! Я взываю к тебе, Боженька, ради женщины, которая много в чем виновата в этом мире… Но она, помимо этого, и очень несчастна!.. Так вот, Боженька, из любви ко мне, которая всегда тебя почитала, дай понять этой женщине, прежде чем она умрет, что для сердца, которое открыто для веры и надежды, не бывает вечных страданий. Эта женщина, конечно же, заслужила страдания… и она действительно страдает в искупление своих преступлений. Но разве не верно, Боженька, что если она раскается, если попросит у тебя прощения, то ты ее простишь? Разве не верно, что после какого-то времени страданий, ты примешь ее, очистившуюся, в свое лоно? В свое лоно, где она соединится с теми, кого так любила… своими сыновьями… своими дорогими детьми? Повторюсь, Боженька: эта женщина – преступница… Так накажи же женщину… Но мать и так уже исстрадалась. Сжалься же над матерью!.. Сжалься, Боженька, сжалься!.. Пощади Елену Тофану!..

– Пощади Елену Тофану! – повторили голоса присутствующих.