Бланш остановилась, сжав маленькие изможденные руки костоправа.
Даже Тартаро, который не ожидал услышать ничего подобного, смотрел на крестьянина округлившимися глазами.
Но они были уже в нескольких шагах от хижины Жерома Бриона.
– Войдем, – сказал Жан Крепи. – Там должен быть один человек, который вас ожидает, госпожа графиня де Гастин. Отец Фаго, славный старик, который, как и я – скажу не хвалясь, – докажет вам, что и беззубый рот еще способен вызвать улыбку на розовых губках!
Они вошли внутрь.
Отец Фаго прибыл десятью минутами ранее, и, в соответствии с указаниями Жана Крепи, никто в Лесном домике не позволил себе осведомиться у декана деревушки Сен-Лоран о причине его ночного визита.
Проведенный в небольшую гостиную, старик неспешно потягивал вино, дожидаясь возвращения мадемуазель де Ла Мюр. При виде молодой женщины он поднялся на ноги и, обнажив голову, промолвил:
– Желаю вам долгих и счастливых лет жизни, госпожа графиня де Гастин.
Бланш бросилась к старику.
– У вас есть что рассказать мне, мой друг? – вопросила она с нетерпением.
Отец Фаго взглянул на Жана Крепи, словно спрашивая его мнения о том, что он должен ответить.
– Давай, друг, – произнес костоправ, – расскажи все, что ты знаешь, что ты видел вечером 17 мая, того дня, когда в Ла Мюре справляли свадьбу мадемуазель Бланш. И, дабы не утомлять госпожу графиню, начни с конца.
– Признаться, так я и хотел сделать! – промолвил отец Фаго. – Знали бы вы, как тяжело, держать все это в себе! Возрадуйтесь же, дорогая госпожа, любезные хозяева…
Один и тот же возглас восторга вырвался у всех при этом чудесном признании.
Бланш смертельно побледнела, но уже в следующую секунду лицо ее приобрело багровый оттенок. Она пошатнулась, но жестом остановила бросившихся ей на помощь Альбера и Тартаро.
– Нет-нет! Все уже прошло. Я сильная! Я могу слушать! Говорите, отец Фаго. Расскажите нам все. Но прежде…
Она обняла старика и дважды поцеловала его в обе щеки.
– Это меньшее, – сказала она, – что я могу для вас сделать за подобную новость.
– А я? – с легким упреком произнес Жан Крепи. – Неужто я ничего не заслуживаю, тот, кто раскопал все это?
Бланш бросилась на шею костоправу.
Тем временем в сторонке Альбер обнимал отца, мать, сестер, а Тартаро прыгал по комнате как сумасшедший, крича:
– Господин Филипп жив! Ха-ха! Уж вдвоем с ним мы заставим барона дез Адре и его разбойников заплатить за их мерзости!
Молодая графиня повелительно подняла руку, и в гостиной мгновенно воцарилась тишина.
Отец Фаго начал рассказ – на сей раз с начала.
Он поведал – нам это уже известно, – как вечером 17 мая оплакивал на краю Шатеньерского леса свою любимую козочку Ниетту, когда появились пятеро одетых во все черное всадников, которые направлялись в замок, и один из этих всадников, по приказу того, кто, похоже, был их начальником, спешился и вернул Ниетту к жизни.
– В обмен на эту услугу, – продолжал отец Фаго, – я посоветовал этим дорогим господам не ездить в Ла Мюр, куда, как я видел, пробрались через северную потерну барон дез Адре и его солдаты…
– А! – воскликнула мадемуазель Бланш. – Так вы видели…
– Как вижу вас, моя прекрасная госпожа; и будь сил у меня столько же, как и желания, поверьте, я нашел бы способ предупредить о вероломстве сеньора де Бомона вашего достопочтенного батюшку, вашего мужа и братьев. Но что мог в подобных обстоятельствах бедный восьмидесятилетний крестьянин? Как бы то ни было, путники не пожелали прислушаться к моему совету и продолжили свой путь, я же вернулся с Ниеттой, которая уже прыгала и весело блеяла, словно и не умирала еще пару минут назад, в мою хижину, что стоит, как вы знаете – а может, и не знаете, госпожа графиня, – вблизи от Сен-Лорана, на опушке Шатеньерского леса. Я был дома уже часа два, ходил взад-вперед по комнате, не в силах уснуть оттого, что не нашел в себе мужества остановить спасителей Ниетты, когда вдруг услышал шум выезжающего из леса конного отряда. Я приник к окну: то были наши путники; они возвращались.
«Ну что, – прокричал я им, – убедились, что я был прав? Говорил же я, что в замке не все ладно!»
Услышав мой голос, они о чем-то пошептались с минуту, а затем подъехали к моей хижине.
«Откройте, любезный», – попросил меня их командир.
Я поспешил повиноваться, и они внесли в дом мужчину, который лежал на наспех сделанных из веток носилках и был без сознания.
«Вероятно, раненый», – подумал я.
«Нам понадобится твоя кровать для этого человека», – сказал главный, которого, как я слышал, его спутники называли «господином маркизом».
«И кровать, и все прочее, что есть в этом доме, – в вашем полном распоряжении, господа», – ответил я и зажег свечу, чтобы было видно, куда уложить раненого. Взглянул я на него, да как воскликну: «Господин Филипп де Гастин!»
«А, так это граф де Гастин! – заметно обрадовался тот, кого называли маркизом. – Ты в этом уверен, мой друг?»
«Абсолютно, – отвечаю. – Я столько раз его видел, что не могу ошибаться».
