Площадь в городе Нови такая же просторная, как и все площади в старых городах: десятку плясунов удастся, пожалуй, завести коло, если выпроводить каждого второго. Тут же и развалины церкви времен Стефана Немани{17}. Несколько лет назад на этих развалинах кто-то построил дом, однако новляне задумали дом снести и на старом фундаменте воздвигнуть новую церковь. Что задумано, то и… начато, да так и брошено и, верно, дождется их внуков. Владыка благословил закладку, каменщики возвели стену — как раз чтобы человеку можно было укрыться за ней, а потом… Не удивляйтесь! Ведь и новляне — сербы, а церковь Немани строится на пожертвования! В нескольких шагах от постройки, на краю площади, заслоняя вид на море, стоит приземистый дом с четырьмя окнами и сводчатой дверью, выкрашенной в зеленый цвет. Над дверью вывеска: «Кафана «У веселого матроса». Милости просим, входите — может, его и нет, этого чертова матроса! — а теперь, набегавшись, нам пора и отдохнуть. Вот поглядите! Можно ли себе представить более убогую корчмишку? Десяток круглых мраморных столиков, вдоль стен диваны а-ля тюрк. Стойка, за ней полки, уставленные всякого рода бутылками. Среди них распятие, а перед распятием неугасимая лампада. Двумя полками ниже «Богородица», небольшая иконка, но лампадка перед ней не теплится: «Дева» довольствуется двумя букетиками живых цветов. В переднем углу «Царь с царицей», разделенные захватанным зеркалом. На стенах картинки с какими-то голыми бабами, и тут же громко тикающие часы. Пол грязный, лампы пожелтелые. Перед стойкой в застекленном шкафчике сласти, а на шкафчике сидит кот и облизывается. Вот вам настоящая приморская корчма, хоть и носит она столь пышное название.
Служит ли корчмарка хоть в какой-то мере украшением сих мест?
Станом и лицом, думается, нет, но чем-то иным, пожалуй, да!
Она низенькая, коренастая. Нос крючковатый, глаза карие и очень живые. Лоб высокий и выпуклый, как у греческого мудреца. Причесывается она по старинной венецианской моде, а именно: посередине пробор, виски закрыты локонами, и в толстые косы, уложенные на затылке, воткнут гребень. На ней платье и туго затянутый гуняц, на шее платок и золотая цепочка. Определить цвет ее платья довольно трудно, так как он меняется в зависимости от освещения. Когда-то оно было, вероятно, голубым. Точно так же бесполезно угадывать, сколько корчмарке лет. Ей можно дать и тридцать, и сорок пять и быть уверенным, что так оно и есть. Уже поседели те, которые знали ее такой же, когда были еще безусыми юнцами. А женщины, ставшие свекровями, божились, что не помнят, когда в Нови появилась Роза. Так звали корчмарку. Известно было, что она бодулка, переселенка с какого-то далматинского острова. По совести сказать, это было очевидно и без пояснений, ибо, как ни старалась Роза говорить по-герцеговински, к речи ее то и дело примешивались бодульские слова, а придя в дурное настроение, она начинала тараторить на чисто чакавском наречии, и тогда уж никто ее не понимал. Была у нее и служанка, которую посетители величали не иначе как «Гусеница», — такая она была худая и долговязая, чуть не в два раза выше хозяйки, хотя по годам еще совсем девчонка. Роза звала ее «Малюткой». Нельзя было смотреть без смеха на Малютку в поношенном платье с Розиного плеча. Юбка едва прикрывала колени, рукава приходились чуть пониже локтей, и все болталось на ней, как на вешалке. К тому же она была немного придурковата.
Вот какова была корчма «У веселого матроса» и ее хозяйка Роза, с которой мы уже не расстанемся до конца нашего повествования.
