– Ну вот, – заговорила Адер, тщательно подбирая слова, – как я поняла, Кегеллен рассказала тебе, что… нам нужно. И что я могу предложить взамен.
Девушка все смотрела на нее круглыми, как луна, голубыми глазами.
«Цвет не тот, – отметила Адер. – Хотя, если все получится, это не будет иметь значения».
– Майли? – позвала она.
Та прерывисто вздохнула, будто очнувшись от грез наяву, и спросила:
– А больно будет?
Простая фраза пощечиной хлестнула Адер. Она так долго жила среди недомолвок, двусмысленностей, открытой лжи – лгала сама и слышала ложь от всех вокруг, – что почти забыла, как некоторые просто спрашивают и принимают ответ на веру. Ее вдруг как ножом пронзило желание жить такой жизнью, порвать все запутанные сети собственных интриг, провести хоть несколько дней, говоря и слыша голую правду.
Она открыла рот, чтобы сказать «да» – и медленно закрыла.
«Так ли ты любишь правду, – невесело спросила она сама себя, – чтобы ради нее убить Санлитуна?»
Чтобы освободить Тристе, Адер нужна была эта девушка. Майли согласилась прийти сюда, но узнай она, что ее ждет, пойми это во всей полноте, может и отступить. Очень вероятно, что отступит.
Мудрецы и философы придумали для жизни сотни метафор: путь, гора, странствие, цветок, жатва, смена времен года. Адер жизнь всегда представлялась чередой сделок. Невозможно иметь все сразу. Если спишь допоздна, теряешь утренние часы. Союз с Манджари стоит тебе дружбы Объединенных Городов. Месть за отца меняешь на неделимость империи. Бывали сделки пустяковые, а бывали такие, что цена не укладывалась в голове, но уговор есть уговор. Глупо притворяться.
Не дождавшись ответа от Адер, Майли повернулась к Кегеллен.
– Больно будет? – снова спросила она.
– Нет, что ты… – отмахнулась веером толстуха. – Немножко захочется спать, немножко…
– Да, – оборвала ее Адер. – Будет страшно больно.
Про себя она молилась: «Пожалуйста, пожалуйста, Владычица Света, пусть она все равно согласится. Пожалуйста, скажи, что я не променяла на правду спасение сына».
Майли медленно повернулась к ней. У нее дрожали губы. Она хотела глотнуть воды, но рука не удержала стакана.
Кегеллен поджала губы:
– Ну, возможно, совсем без боли не обойдется.
– Сначала пойдут волдыри, – выдавливая из себя ужасную истину, заговорила Адер. – На ладонях, по всему лицу. Они вскочат быстро и будут болеть. Будут жечь, пока не полопаются. Потом станут кровоточить. И глаза, и горло.
Майли била дрожь.
– А другого способа нет? – спросила она. – Полегче?
Способы, конечно, были. Из всех ядов в лаковой шкатулке ил Торньи «аяная», названный так по дававшему его маленькому манджарскому пауку, был самым жестоким. И только он сулил так изуродовать лицо девушки, чтобы ее невозможно было узнать. Какой смысл оставлять в клетке Тристе тело, увидев которое стражники сразу поймут, что это не Тристе?
– По-другому не получится, – ответила Адер.
– Возможно, – гладко вставила Кегеллен, – у тебя все пройдет… помягче.
Адер снова покачала головой. Она попыталась представить Майли младенцем, но перед глазами стояло личико Санлитуна, его круглые светящиеся глаза.
– Помягче не будет, – сказала она, – но это будет недолго.
– Сколько? – спросила девушка. – Сколько я буду… умирать.
– Полдня. Может, чуть дольше или меньше.
– А мой братик? – спросила Майли. – И мать? Вы о них позаботитесь? Заплатите им, сколько обещали?
– Да, – кивнула Адер.
– Меня ведь не будет… не будет. – Девушка мотнула головой, стряхивая слезы. – Я не смогу о них позаботиться.
Кегеллен шагнула к ней, ласково тронула за плечо.
– Смерть легкой не бывает, детка, но ты и так умираешь, – сказала она. – Мы предлагаем тебе обеспечить тех, кого ты любишь, даже когда тебя заберет Ананшаэль.
– Но… пятьдесят золотых солнц? – В глазах Майли надежда боролась с недоверием. – Целых пятьдесят солнц?
Адер захотелось плакать. До этой минуты она не знала, на чем именно Кегеллен сторговалась с девушкой. Только надеялась, что у нее хватит монет – даже по военному времени, когда Аннур разваливался на части, – чтобы расплатиться. Тысяча солнц? Пять тысяч? Васта Дхати вытребовал, провались они, три корабля. А девушка оценила себя так дешево – в жалких пятьдесят солнц, – что это походило на преступление.
– Мы можем предложить больше, – сказала Адер.
– Мы с Майли уже поговорили, – перебила Кегеллен, – и договорились…
– Пять тысяч солнц.
Майли вскинулась, подозрение явственно проступило на лице.
– Пять тысяч… за что? Что мне придется сделать?..
Ее опять затрясло, – видно, она вообразила себе небывалые ужасы.
– Больше ничего, – ответила Адер. – Только это.
Кегеллен подняла брови, хотела что-то сказать, но передумала и сложила губы в улыбку.
– Подумай, как обрадуется твоя мать, – промурлыкала она. – Как много можно купить на эти деньги для твоего братика.
В ее голосе было столько искренности, что Адер неподдельно удивилась, когда, проводив девушку, Кегеллен покачала головой.
– Пять тысяч солнц, – проговорила она, поднесла к губам хрустальный бокал с белым сай-итским, пригубила и отставила. – Мне это представляется… излишеством.
