Ургулка знала, что делает. Знала, куда воткнуть нож, чтобы причинить боль, не покалечив и не убив. И как укусить за шею, чтоб зубы миновали пульсирующую под кожей артерию. И все же, если бы не сила сларнов в крови, от таких ран Валин долго не мог бы сесть в седло. А так он каждое утро хромал к своей лошади, подтягивался ей на спину, чуя горящие огнем порезы на коже. И то, что Хуутсуу тоже держалась, много говорило о ее привычке к боли. Валин помнил ее насмешки при первой их встрече в степи – она тогда обозвала его и его крыло мягкотелыми. Он тогда не придал значения ее словам. А теперь наконец понял: эта женщина не просто терпела боль – она носила ее на себе, как дорогой плащ. Она была дикаркой, худшей из дикарей, но она жизнью подтверждала свою веру.
После телесной ярости ночей долгие прохладные летние дни проходили большей частью в молчании. Валин держался в нескольких шагах за Хуутсуу, но переговаривались они редко. Звериная похоть, ночами бившая у нее изо всех пор, уходила с восходом солнца, сменяясь гранитной решимостью, неколебимой устремленностью к цели. Если она хоть отчасти разделяла его смятение, раскаяние, терзания и стыд, он не слышал этих чувств ни в ее ровном дыхании, ни в размеренном биении сердца, ни в запахе ее кожи. Под светлым глазом солнца они были воины и ехали к северо-западу, чтобы исполнить воинскую работу, не более того.
– Ты понимаешь? – сказал ей однажды Валин, утомившись слушать стук копыт по камням, свист лошадиных хвостов, дыхание ургулов вокруг. – Ты понимаешь, что, если мы найдем Блоху, он, скорее всего, всех нас перебьет?
– Всех не убьет, – ответила Хуутсуу. – Чтобы убить тридцать воинов, нужно время. Я успею заговорить.
– Прекрасно. Но это время будет оплачено жизнями твоих людей.
– Значит, заплачу. – Она пожала плечами, кожа одежды зашуршала по коже тела. – Только дурак ждет, что ценная вещь упадет ему на колени.
Валин чувствовал на себе ее взгляд.
– И все-таки… Твое присутствие задержит этого Блоху. Может, он помедлит, прежде чем убивать.
– Может, – признал Валин. – А может, и нет. Кеттрал привыкли наносить быстрые и жестокие удары. Времени назваться и узнать друг друга не будет.
– Значит, прольется кровь, – опять пожала плечами Хуутсуу.
От нее, показалось ему, пахло нетерпением.
«На полпути от полночи до рассвета, – писал Гендран, – почти все спят, заняты женщинами или пьяны. Хорошее время для атаки».
Совет не устарел со временем, и Блоха им воспользовался, напал на маленький ургульский лагерь на полпути между полуночью и рассветом. Хуутсуу выставляла часовых, но с них немного толку против людей, обученных бесшумно передвигаться в темноте и приобретших после сларновых яиц небывалую остроту всех чувств. Валин сам спал, переходя от кошмара к кошмару, когда в пятидесяти шагах, вырвав его из ознобного сна, разорвалась первая «звездочка».
Глаза распахнулись сами собой. Теперь это привычное движение было бесполезным – как открыть дверь из темноты в темноту. Он протянул руку, нащупал грубую кору пихты. С вечера он взобрался в развилку старого ствола, закрепился на высоте около двенадцати футов и уснул. Та еще позиция для обороны, но другой у него не было. В лагере среди ургулов было бы теплее, но он не имел обыкновения спать вместе со всадниками – его могла убить Хуутсуу, но другим ублюдкам Валин не желал подставляться. Как и Блохе, когда его крыло наконец объявится. Вне лагеря у него была хотя бы возможность не даться без боя. Похоже, сейчас это спасло ему жизнь.
Ургулы орали, вопили, в воздухе густо, горячо и влажно пахло кровью. Он свалился с дерева, неловко приземлился на ноги и выпрямился. Потянул из-за пояса один топор и выпустил. Если бы целью было выжить, на кой хрен было слезать с дерева? Они для того и тащились в такую даль, чтобы договориться с Блохой. Если договориться не выйдет, можно и умереть.
– Анджин Серрата! – выкрикнул он, путаясь в низких ветвях и заслоняя лицо руками.
Он впервые в жизни назвал Блоху настоящим именем. Сам не знал, почему выговорилось именно оно.
– Анджин Серрата! – снова завопил он, перекрывая высоким голосом крики раненых и умирающих.
«Звездочка» натворила дел, разорвав тела вместе с тишиной, и ургулы, улегшиеся слишком близко к догорающему костру, были смяты, обгорели, умирали. Крыло Блохи уже двигалось между всадниками, подсекало сухожилия и резало глотки, не оставляя шанса опомниться и собраться для отпора.
Валин их, конечно, не видел, но слышал, как клинки входят в тело, как лезвия скрежещут по кости, как чавкает плоть, неохотно выпуская сталь. Он чуял Блоху: кожаную одежду и решимость – и чуял его лича, Сигрид са-Карнью, – словно сейчас из ванны с жасмином и лавандой. Был здесь и Ньют – смола, вши и селитра. Валин слышал, как тот тихо, но упрямо бормочет, занимаясь своим делом. Остальные люди Блохи молчали.
Зато орала Хуутсуу, выкрикивала приказы на своем странном мелодичном языке. Она, как и Валин и еще с дюжину всадников, постелила себе вдали от костра. Это спасло ее от «звездочки», но она недолго проживет, если не замолчит.
