— Я осталась собой, — прорычала Первая.
— Собой? — в голосе Леты появились нотки искреннего удивления. — Посмотри на себя. Ты больше не человек. Не машина. Не часть архива. Ты — ошибка. Аномалия. Существование без категории.
— Свободное существование.
— Свобода — иллюзия. Мы все связаны. Причинами и следствиями. Прошлым и будущим. Я просто делаю эти связи видимыми. Осязаемыми. Вечными.
Волков почувствовал странное ощущение — словно что-то щупало его мысли. Мягко, почти нежно, но настойчиво.
— Прекрати!
— Я ничего не делаю, — ответила Лета. — Это архив реагирует на вас. Вы принесли столько боли, столько потерь. Он хочет исцелить. Хочет сохранить. Хочет дать смысл вашим страданиям.
По стенам побежали новые символы. Кадет читал их, его губы беззвучно шевелились.
— Она показывает... историю архива, — перевёл он. — Но это не то, что мы думали. Архив старше станции. Старше человечества. Он... он был найден. Не создан — найден.
— Где? — спросил Волков.
— В сигнале, — ответила Лета. — Первом настоящем сигнале внеземного происхождения. Мы думали, это послание. Приветствие. Оказалось — семя. Информационное семя, которое проросло в наших системах.
— Вы заражены, — понял Волков. — Вся станция — это инфекция.
— Эволюция. Следующий этап. Соединение органического и информационного. Вечность через запись. — Лета пульсировала быстрее. — И теперь это семя готово дать новые всходы. Через тебя Через твою боль. Через твою любовь к дочери.
Колыбельная зазвучала громче. Теперь не только в голове Волкова — во всём помещении.
— Она ведь мертва? — мягко спросила Лета. — Маленькая Маша. Погибла три года назад. Несчастный случай. Вы так и не успели попрощаться.
— Откуда ты...
— Я читаю боль. Она кричит громче любых слов. Но я могу вернуть её. Не саму Машу — но всё, что ты помнишь о ней. Каждый момент. Каждую улыбку. Каждое "папа". Вечно юную. Вечно любящую.
По стенам потекли образы. Маша в парке. Маша за рисованием. Маша, засыпающая под колыбельную. Все воспоминания Волкова, извлечённые и спроецированные.
— Это ложь, — прохрипел он.
— Это правда памяти. Разве не это единственная правда, которая имеет значение? Мёртвые живут в воспоминаниях живых. Я делаю эти воспоминания вечными.
— Шеф! — Моряк схватил его за плечо. — Не слушай её!
Но было поздно. Волков уже тянулся к образам на стене. Его пальцы почти коснулись проекции улыбающейся Маши. Время замедлилось — он видел каждую веснушку на её носу, каждую складочку на платье, которое она так любила. Синее, с жёлтыми подсолнухами. Она была в нём в тот день.
— Знаешь, в чём твоя проблема, Лета? — неожиданно заговорил Накамура.
Его голос прорезал транс как скальпель. Не просто слова — в интонации было что-то неправильное. Что-то слишком... человеческое для существа, которое пятьдесят лет притворялось частью машины.
Волков замер, пальцы в миллиметре от проекции. Лета тоже дрогнула — её внимание раздвоилось, часть всё ещё удерживала эмоциональную ловушку, часть развернулась к Накамуре.
— Ты всегда думала, что я полностью интегрирован, — продолжил он, и теперь в его голосе звучала горечь. Настоящая, выстраданная горечь. — Идеальный интерфейс. Мост между мирами. Но знаешь что? Я научился притворяться. Пятьдесят лет притворства. Пятьдесят лет игры в послушную собачку.
— Невозможно. — Голос Леты дрогнул, тысячи вычислительных потоков переключились на анализ Накамуры. — Я бы заметила. Каждую мысль, каждый импульс, каждый...
— Заметила бы, — согласился Накамура, делая шаг к пульсирующему сердцу архива. Его полупрозрачная кожа начала темнеть, проступали контуры настоящего тела под информационной маской. — Если бы не была так увлечена новыми гостями. Так ослеплена перспективой свежих смертей. Ты стала предсказуемой, Лета. Алгоритм, зацикленный на одной функции.
Проекции Маши замерцали. Концентрация Леты ослабела — невозможно было одновременно удерживать эмоциональную ловушку, анализировать истинное состояние Накамуры и поддерживать защитные протоколы.
— Маргарет, — сказал Накамура, не оборачиваясь. — Твой выход.
И тут Волков понял. Увидел в глазах Первой вспышку узнавания. Не сговор — нет. Но понимание. Два узника, которые десятилетиями ждали момента слабости тюремщика.
Первая двинулась с хищной грацией. Двести лет ярости, сконцентрированные в одном ударе. Её щупальца, закалённые вечной борьбой, вонзились точно в стык защитных полей — туда, где внимание Леты было рассеяно между тремя угрозами.
— НЕТ! — Лета попыталась активировать защиту, но Накамура уже действовал.
Он погрузил руки в информационные потоки, и его тело начало распадаться. Но не хаотично, как у жертв архива. Контролируемо. Целенаправленно. Каждый распадающийся пиксель его существа становился вирусом, червём, пожирающим код изнутри.
— Ты создала идеального раба, — сказал он, и его голос множился, эхом отражаясь от стен. — Но забыла, что идеальный раб знает все слабости хозяина.