— Переговоры, — Первая вытерла кровь с лица. Бесполезно — она продолжала течь. — Архив — не монолит. В нём есть... фракции. Части, которые помнят, чем были раньше. Я договорилась с сектором, который когда-то был системой жизнеобеспечения. Он всё ещё хочет поддерживать жизнь, а не поглощать её.
— Вы можете говорить с разными частями архива?
— Могу. Но каждый раз плачу за это. — Она покачнулась, и Волков подхватил её под локоть. — Спасибо. Нам нужно продолжать. Лета знает, где мы теперь. Коридоры начнут перестраиваться.
Словно в подтверждение её слов, дальняя переборка начала деформироваться. Металл тёк как воск, формируя новую конфигурацию прохода.
Они двинулись в противоположном направлении, стараясь опередить изменения. Красный свет аварийного освещения превращал коридор в подобие кровеносного сосуда. Или может, это был не только свет. На стенах начинали проступать органические наросты — пока тонкие, как паутина, но растущие с каждой секундой.
— Сектор Д-9, — прочитала Гремлин маркировку на переборке. — Это жилой модуль. Мы движемся в правильном направлении?
— Любое направление правильное, если уводит от центра, — ответила Первая. — Док-отсеки в модуле Б, но прямой путь... проблематичен.
— Насколько проблематичен?
— Там гнездо.
— Гнездо чего?
Первая помолчала, подбирая слова.
— Экипаж не весь принял трансформацию добровольно. Некоторые сопротивлялись до конца. Архив... импровизировал. Создал гибридов. Не полностью каталогизированных, не полностью свободных. Они существуют в промежуточном состоянии. И они голодны. Всегда голодны.
— Прекрасно, — пробормотал Моряк. — Космические зомби. Не хватало только их для полного счастья.
Дверь в медотсек была приоткрыта. Изнутри лился мягкий зелёный свет — цвет медицинских ламп, смешанный с фосфоресценцией органических наростов. И ещё — звук. Влажный, ритмичный. Как работа насоса. Или дыхание.
— Осторожно, — предупредила Первая. — Медотсек стал... нестабильным. Доктор Чен проводила эксперименты со временем. Пыталась обратить трансформацию, вернувшись к моменту до заражения.
— И?
— Сами увидите.
Волков первым толкнул дверь.
Первое, что он почувствовал — запах. Кровь, антисептик и что-то ещё. Что-то сладковатое, гниющее. Запах времени, застрявшего в петле разложения.
Медотсек мерцал. Не свет — само пространство. Волков видел наложенные друг на друга реальности. Чистый медотсек. Медотсек, залитый кровью. Медотсек, проросший органикой. Все версии существовали одновременно, создавая тошнотворный стробоскопический эффект.
В центре этого хаоса — операционный стол. И на нём...
Волков не сразу понял, что видит. Тело на столе было одновременно живым и мёртвым, целым и вскрытым, человеческим и трансформированным. Временные состояния наслаивались друг на друга, создавая невозможное существо, застрявшее между всеми стадиями умирания.
— Не смотрите слишком долго, — предупредила Первая. — Можете застрять в визуальной петле.
Но Волков уже видел её. Доктора Чен.
Она стояла над столом, и её руки погружались в тело пациента. Но это были не просто руки. Каждое движение оставляло временной след, создавая впечатление десятков рук, работающих одновременно. Прошлые и будущие движения сливались в жуткий танец хирургических манипуляций.
— Почти, — бормотала она. Её голос тоже множился, создавая хор из прошлых и будущих версий. — Ещё немного. На этот раз точно получится.
Она подняла голову, и Волков отшатнулся. Лицо Чен было палимпсестом времени. Молодая кожа проступала сквозь старую, глаза меняли цвет с каждым морганием, волосы седели и темнели в бесконечном цикле.
— Новые ассистенты? — Все версии её голоса слились в диссонансный аккорд. — Или старые? Время здесь... сложное.
Она вернулась к операции. Скальпель в её руке был одновременно чистым и окровавленным, острым и затупленным, металлическим и органическим.
— Что она делает? — прошептала Гремлин.
— Пытается спасти, — ответил пациент на столе.
Команда вздрогнула. Пациент не должен был говорить — его грудная клетка была вскрыта, органы вывернуты наружу. Но его губы шевелились, и из них лился бесконечный шёпот:
— Двести лет она меня спасает. Двести лет я умираю. Каждую секунду — первая секунда. Каждая смерть — окончательная. Я помню их все.
— Тише, Андрей, — Чен погладила его по голове рукой, которая была одновременно нежной и разлагающейся. — Сейчас я найду момент. Точку, где всё пошло не так.
— Вы её прошли миллион раз, — ответил пациент. — Но не можете остановиться. Потому что остановка означает принятие.
Кадет сделал шаг вперёд, и временные волны исказили его движение. Волков видел десяток версий Кадета, движущихся с разной скоростью.
— Доктор Чен, вы застряли в парадоксе.
— Нет! — Все версии её голоса слились в крик. — Я почти нашла решение! Видите?
Она вытащила что-то из тела пациента. Это было одновременно сердце, механизм и пульсирующий сгусток времени.
— Вот где ошибка! В самом времени! Если я смогу перезапустить его личную хронологию...