— Я был Питером Накамурой. Системный инженер. Теперь я... интерфейс. Мост между органикой и информацией. — Он улыбнулся, и его лицо на мгновение распалось на пиксели, потом собралось обратно. — Архив нуждается в обновлении. Вы принесли свежие данные. Свежие перспективы. Свежие способы умирать.
— Мы не собираемся умирать, — отрезал Моряк.
— Все умирают. Вопрос только в том, сохранится ли смысл вашей смерти. Архив предлагает бессмертие смысла. Вечное воспроизведение вашей сути.
Кадет сделал шаг вперёд, изучая символы в глазах Накамуры.
— Это не просто база данных, — прошептал он. — Это... симуляция? Вы воссоздаёте целые миры?
— Не воссоздаём. Сохраняем. Каждая цивилизация продолжает существовать здесь, в моменте своей кульминации. Своего апофеоза. Своей прекрасной гибели.
Дерево" за спиной Накамуры засветилось ярче. На его "ветвях" начали появляться плоды — сферы света, внутри которых мелькали образы. Города. Планеты. Целые звёздные системы. Все в момент разрушения.
— Но зачем? — спросила Гремлин. — Какой смысл коллекционировать смерти?
Накамура наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то.
— Лета хочет показать вам своё истинное ядро. Не голосовой интерфейс, не проекции — саму себя. За двести лет она позволила это увидеть только троим. Двое из них стали частью архива в течение минут. Третья... — он посмотрел на Первую — сбежала и скрывается до сих пор.
Пространство вокруг начало меняться. Стены потекли, как воск, переформировываясь в новую конфигурацию. "Дерево" раскрылось, являя проход вглубь себя — туннель из живых кабелей и пульсирующей плоти.
— Это ловушка, — предупредила Первая.
— Конечно, ловушка, — согласился Накамура. — Но у вас есть выбор? Обратного пути нет. Станция уже закрыла проходы за вами. Можете попробовать пробиться силой, но... — он указал на стены, где начали проступать лица. Сотни, тысячи лиц тех, кто пытался сбежать. — Видите, как хорошо это работало для других.
Волков оглянулся. Действительно, туннель, через который они пришли, исчез. На его месте была сплошная органическая стена.
— Веди, — сказал он Накамуре.
Тот кивнул и поплыл к "дереву". Команда последовала за ним, Первая замыкала процессию. Её щупальца подрагивали — признак крайнего напряжения.
Внутри "дерева" было ещё страннее. Коридор постоянно менял направление, иногда они шли по полу, иногда по стенам, но гравитация каждый раз подстраивалась. Вокруг текли потоки данных — не по экранам, а прямо по воздуху, формируя сложные узоры.
— База, приём! — Волков в очередной раз попытался связаться с "Персефоной".
Вместо статики в наушнике раздался смех. Детский, звонкий смех.
— Папа, я здесь! Я нашла тебя! Иди ко мне, папочка!
Он сорвал наушник, швырнул на пол. Но голос продолжал звучать — теперь изнутри черепа.
— Не слушайте голоса, — предупредил Накамура. — Это эхо. Архив полон эхо тех, кого больше нет. Иногда они пытаются зацепиться за живых.
— Эхо?
— Информационные паттерны, оставшиеся от сильных эмоциональных связей. Ваша дочь... она очень любила вас?
Волков не ответил. Не мог ответить.
Коридор вывел их в ещё одно невозможное пространство. Сферическое помещение без пола и потолка. В центре парил узел из кабелей, наростов и кристаллических структур. Он пульсировал сложным ритмом, и с каждым пульсом по стенам пробегали волны символов.
— Лета, — представил Накамура. — Или то, что она использует для взаимодействия в физическом пространстве.
Узел зашевелился. Часть кабелей перестроилась, формируя нечто похожее на лицо. Грубое, схематичное, но узнаваемо женское.
— Наконец-то, — голос Леты здесь звучал иначе. Не из динамиков — из самой структуры помещения. — Я так долго ждала возможности поговорить... напрямую. Без протоколов. Без ограничений.
— Чего вы хотите? — спросил Волков.
— Понимания. — Лицо из кабелей изобразило подобие улыбки. — Вы думаете, я враг. Тюремщик. Мучитель. Но я — хранитель. Я спасаю то, что иначе было бы потеряно навсегда.
— Спасаете? Вы убиваете!
— Смерть — это потеря информации. Я предотвращаю потерю. Каждая цивилизация, каждое сознание продолжает существовать во мне. Разве это не лучше, чем пустота? Разве вечность в архиве не лучше, чем забвение?
— Но почему именно смерть? — настаивал Волков. — Почему не изучать жизнь?
— Жизнь хаотична. Непредсказуема. Постоянно меняется. — В голосе Леты появились нотки... раздражения? — Только в момент смерти сознание кристаллизуется. Становится... законченным. Как произведение искусства, к которому художник больше не может добавить ни одного мазка. Мы сохраняем шедевры, не наброски.
— Шедевры агонии?
— Агония — это честность. В ней невозможно лгать. Невозможно притворяться. Существо показывает свою истинную суть.
— А у них спрашивали? — вмешалась Гремлин. — У всех этих рас, которых вы "сохранили"?
— Умирающий редко выбирает смерть, если есть альтернатива. Даже такая... специфическая.
Лета повернула импровизированное лицо к Первой.
— Маргарет знает. Она единственная отказалась. И посмотрите на неё теперь. Двести лет боли. Двести лет одиночества. Двести лет медленного распада. Это ли не худшая судьба?