Жиемурат пришел с опозданием, хотя ему-то не терпелось повидать Айхан, свою «подшефную», первую в ауле девушку, закончившую ученье. Настроение у него было приподнятое, в то же время он ужасно волновался, и от первой же пиалы чая его бросило в жар: уши покраснели, лоб покрылся испариной.
Жалмен, прищурясь, посмотрел на него, шутливо сказал:
— Э, Жиеке, как тебя разобрало-то от чая!
Темирбек, тоже заметивший, как взволнован Жиемурат, не желая, чтобы другие обратили на это внимание, поспешно спросил девушку:
— Ну, Айхан? Рассказывай про свою учебу-мучебу.
Айхан не задержалась с ответом:
— Рассказывать, так дня не хватит. Одно скажу: зря мы прежде чурались ученья. Всем молодым надо учиться!
Она говорила уверенно и держалась свободно, непринужденно, от прежней робости не осталось и следа. Открытый взгляд, энергичные жесты, распрямившийся стан. На ней была безрукавка из красного бархата, на голове алая косынка, на ногах хромовые щегольские сапожки.
Жиемурат поднял на нее глаза и тут же опустил их в невольном смущении... Да, сильно она изменилась. Привычного в ней осталось, пожалуй, лишь родинка на щеке, величиной с просяное зернышко. А как похорошела!
Это, видно, показалось не только Жиемурату. Сидевший у двери Отеген не отрывал горящего взгляда от румяного, как яблоко, лица Айхан и беспокойно ерзал на своем месте.
Когда Айхан сняла с головы косынку, открыв туго заплетенные косы с воткнутым в них гребнем, старуха Сулухан, хлопотавшая по хозяйству и до сих пор словно не замечавшая девушку, глянула на нее и всплеснула руками:
— Ой-бей! Да ты, девонька, как русская!
Она указательным пальцем провела по лицу, что означало, стыд-то какой!
Суфи Калмен зашевелился, лег боком на подушку, пристально смотря на Айхан.
А Темирбек недовольно проворчал:
— У тебя через каждое слово — «как русская» да «как русская». Что это, ругательство, что ли?
— А вы не спешите осуждать старого человека, — вмешалась Айхан, — Сулухан-апа, верно, не так выразилась. Недаром же говорится — нет копыта, чтоб не споткнулось, нет языка, чтоб не ошибся.
Все умолкли, а Жиемурат поспешил спрятать одобрительную улыбку.
Ему понравилось, что Айхан так решительно заступилась за почтенную Сулухан-апа. Да, изменилась дочка Серкебая, что и говорить — изменилась. Прежде-то, до отъезда на учебу, она в присутствии даже двух человек и то не решалась рта раскрыть, а теперь, глядите-ка, как отбрила Темирбека! Молодчина! Самостоятельной стала.
Он встал, тронул Темирбека за плечо, кивнул на дверь в свою комнату: мол, пойдем ко мне, не будем мешать общей беседе.
Следом за ними поднялась Айхан. Когда Жиемурат увидел ее у себя, он обрадованно сказал:
— Вот хорошо, что пришла! А мы как раз о тебе говорить собирались. Ты теперь у нас активистка: и в комсомоле, и с образованием. И должна помочь нам вовлечь в комсомол и других девушек.
Темирбек поддержал его.
А в большой комнате, как только они ушли, старая Сулухан сердито пробурчала себе под нос:
— Уж и слова теперь не скажи... Ишь, не по душе им пришлась моя речь! И пускай! Пусть хоть живьем меня слопают — рта мне не заткнуть!
Суфи Калмен лениво, с усмешкой протянул:
— Э, нынче не то время, чтоб можно было язык распускать. Прежде оглянись: кто тебя слушает.
— А, суфи-ага, что ты затвердил: не то время, не то время. Что ж нам теперь, помирать, что ли?
— Суфи-ага дело говорит! — остановил старуху Серкебай. — Всем нам надо быть поосторожней. А от лишнего слова, молвится, ноша тяжелей!
Когда в комнату вернулась Айхан, спор был в разгаре.
Сулухан стояла, багровая от ярости, и кричала на Серкебая:
— И ты мне хочешь глотку заткнуть? Я-то, дура старая, чуть от радости не лопнула, когда узнала, что твоя дочь приезжает. Пришла к тебе с чистым сердцем, с полным дастарханом. А ты вон как со мной? Да пропади ты пропадом, да пусть в твоем доме ничьей ноги больше не будет! На, кипяти сам свой чай! — она швырнула на пол кумган, полный воды, повернулась к Ажар. — Эй, давай мой дастархан!
— Да ты не серчай, шеше[18], — суетилась вокруг нее Ажар. — Успокойся. Хочешь зеленого чаю — хороший, дочка из Турткуля привезла. На, положи в карман.
— Отдай свой чай этому вот безбородому! — и Сулухан кинула пачку чая, которую сунула ей Ажар, в Серкебая.
— Ой, шеше, погоди, у меня еще есть для тебя подарки... — Ажар, впрочем, знала, что если уж старуха разбушуется — ее невозможно остановить.
Не слушая болыше хозяйку, Сулухан отыскала свой пустой дастархан и, неуклюже повернувшись, двинулась к выходу. Ее нельзя было удержать никакими извиненьями и посулами. Недаром же Сулухан прозвали в ауле «верблюдицей» — и за неуклюжесть, и за то, что ее ничего не стоило раздразнить, вывести из себя, и за неколебимое упрямство.
Когда она в бешенстве ушла, Айхан, прихватив пачку чая и фунт сахара, бросилась следом за ней.
На улице остановилась, вглядываясь в густую тьму. Старухи не было видно. Айхан посчитала неудобным окликать ее во весь голос среди ночи и отправилась к Сулухан домой.
Когда она вошла, старуха уже раздевалась. Айхан ласково прильнула к ее плечу:
